Владислав Граковский

ЛЮТЕР,
или ВПЕЧАТЛЕНИЕ БЕСКОНЕЧНОЙ ПЕЧАЛИ

Пьеса в двух действиях

                                     Ташкент, 1999 - 2000

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

МАРТИН ЛЮТЕР
КАТАРИНА ЛЮТЕР
ФИЛИПП МЕЛАНХТОН
ПЬЕТРО ПАОЛО ВЕРДЖЕРИО
ЮСТУС ЙОНАС

ДЕЙСТВИЕ   ПЕРВОЕ

16 февраля 1546 года. Городок Эйслебен в Тюрингии. Двор старого каменного дома. Раннее утро. Ночью прошел снег, и во дворе нет совершенно никаких следов. Снег чист и непротоптан. Из дома выходит грузный, обрюзгший мужчина лет шестидесяти, с нездоровым цветом лица, одетый в тяжелую меховую шубу. Он с трудом перебирается с места на место, из сугроба в сугроб,   прикладывая для этого максимум усилий, иногда даже кажется, что он пытается пробежать, но это у него получается не очень-то хорошо... Наконец он останавливается, тяжело дыша, поднимает глаза к небу и улыбается - его улыбка напоминает оскал. Мужчина шепотом.
Снег… Боже мой… Наконец-то выпал снег…

Сцена 1

В доме Лютера. Гостиная. Горит камин. Над ним – несколько фехтовальных рапир. Вдали – лестница на второй этаж. На простом дубовом столе – несколько небольших кастрюлек, тарелки, чаши и чашки. У стены – широкая скамья. Около окна стоит Катарина - женщина  лет сорока. Лицо у нее простое и приятное, взгляд прямой. Она старается что-то разглядеть сквозь покрытое рисунками мороза стекло. Раздается стук в дверь.
КАТАРИНА. Войдите! 
Входит молодой человек лет тридцати, светловолосый и улыбчивый, одетый в темное суконное пальто, под которым  - черный бюргерский сюртук. Это Йонас.
ЙОНАС. Ну и холодина, хозяюшка… Здравствуйте. Чертям тошно, как холодно, аж кишки к спине примерзают. 
КАТАРИНА. Зря вы так, господин хороший. Нельзя поминать лукавого – тотчас он и появится. Вы из Мёра? 
ЙОНАС (кивает). Точно!
КАТАРИНА (делает жест рукой, приглашая Йонаса пройти в комнату.)  Входите.
ЙОНАС (проходит в комнату. Улыбается). Ну, так уж прям и появится, что ж ему, заняться больше нечем, что ли. У него своих дел навалом – истинных христиан сбивать с пути истинного же, в мысли и души им смятение да сомнения, да туману напускать. Дел у него много. (Садится на скамью, снимает сапог.)  А городок ваш чуть ли не все святые реликвии мира собрал, да и хозяина вашего тоже иногда святым кличут, словно Франца из Ассизи, так лукавому от вас только и шарахаться, как от ладана… (Вытряхивает из сапога снег.) Вот, полные сапоги снегу набрал, пока до вас добрался… 
КАТАРИНА. Святым кличут?..
Наверху появляется Филипп Меланхтон. Он одет во все черное. Ему около 50 лет. Черты лица резкие, глаза глубоко запавшие. В руках – записная книжка. На поясе – чернильница.
ЙОНАС. Хотя… Прихожане мои говорят, что горняки наши немало в земле поковырялись… Штолен полно… Вот горняки где-то здесь до самого пекла добрались, дыру в его потолке пробили, а нечистый выскочил да и пошел по миру… Наверное, поэтому-то у нас в Германии счастья нет и не будет… Вот такие речи приходилось мне слышать. А вы как думаете? Так ли это? Или болтают?
ФИЛИПП (спускаясь вниз). Почему болтают? Наверняка так и есть. Только не надо было горнякам в ад дыру пробивать, сын тьмы сам спокойно поднялся, по лесенке подставленной заботливо, и не здесь поднялся, а в Риме, и теперь не только у нас в Германии, а во всем мире счастливых и не найти. Здравствуйте, сударь. Я – Филипп Меланхтон, а  это – Катарина.  
ЙОНАС (встает. В руках его - снятый сапог.) Юстус Йонас, из Мёра. Пастор.
ФИЛИПП. Цель вашего визита вам известна? 
ЙОНАС. Нет. Приехал вестник, под вечер уже, дескать, требуют пастора в Эйслебен, в дом доктора Мартинуса Лютера, а в чем дело-то и не сказывал, сказал лишь, что дело срочное. Вот я собрался и пришел. С утренней звездой вышел, теперь только к вам добрался.
КАТАРИНА. Захворал наш хозяин, вот и позвал вас. Собирается он причащаться, да только никому из своих не хочет обряд доверить, говорит – зовите пастора из Мёра, только ему и исповедаюсь. 
ЙОНАС. Причастие? Что, так плох?
КАТАРИНА. Да плох или не плох, а уж что взбредет ему в голову - попробуй не выполни. Вон, Филипп попытался противуречить было, так,  небось, сегодня к нему и на глаза появиться опасается…
ЙОНАС. И что, действительно, доктор Мартинус может преставиться? Ай-яй-яй…
ФИЛИПП. Бросьте вы, милостивый государь. Мартин нас всех еще переживет… (Спускается вниз и подходит к Йонасу. Пауза.) Что, значит, вас и послали? Странно это.
ЙОНАС. А что странного? 
ФИЛИПП. Я вас не знаю. (Садится за стол и что-то пишет в своей записной книжке. Поднимает взгляд на Йонаса.) А где Паулюс?
ЙОНАС. Мастер Паулюс преставился полгода назад… С того времени я вместо него… 
ФИЛИПП. Медленно до нас новости доходят. Умер?
ЙОНАС. Так старенький был уже… А я молодой, как прискакал вестник от вас, так я и пошел… Вот разве что снег под утро выпал, подмерз малость… Да это только ноги да щеки мерзнут, а сам-то я только разогрелся!.. 
ФИЛИПП. Странный год… Всю зиму тепло было, вишни вот у нас в саду расцвели, бабочки над ними летали, а сегодня ночью, да, мороз ударил, снег пошел… Странно, странно все это…
ЙОНАС. Так ведь конец света близок… У нас вот в Мёре младенец шестипалый родился… не выжил, правда…
	Резко хлопает входная дверь. В дом врывается порыв холодного воздуха.
ФИЛИПП. Пришел, что ли, еще кто?
КАТАРИНА. Кто ж придет? Никого не ждем боле.
ФИЛИПП. Не мастер ли на прогулку вышел?
КАТАРИНА. Да что ты, какую прогулку? Мартин проснулся еще затемно, и сразу пить попросил, слабый совсем, с постели встать не мог… Я ему смородиновую наливку согрела…
ЙОНАС. Да, неспокойно что-то… Позавчера у нас всю ночь собаки выли… 
ФИЛИПП (у окна). Странный год.
КАТАРИНА. Хм… в прошлом году тоже вот над всей Тюрингией аисты бились насмерть, а мы ничего, выжили…  
ФИЛИПП. Только вот разве что народ от чумы поперемирал…
КАТАРИНА. Да тут уж что поделать, на все воля Господня... 
ЙОНАС. Солнце какое красное нынче… Ох, не к добру это… (Цитирует.) “И солнце стало мрачно, как власяница, и луна сделалась, как кровь…”
ФИЛИПП. Ладно, хватит болтать! Садитесь, пастор, поближе к камину, снимайте пальто, грейтесь. А я пойду будить Мартина – пора уже ему вставать.
	Филипп поднимается наверх, в комнаты Лютера. Йонас провожает его взглядом.
ЙОНАС. Смешной какой... На коршуна похож… или на ворона черного… 
Пауза.
КАТАРИНА. А что это вы так на меня смотрите?
ЙОНАС. Как это “так”? Нормально смотрю. Стараниями доктора Мартинуса целибат давно  отменен. Что ж не посмотреть… может, я жениться собираюсь.
КАТАРИНА. Жениться на незамужних можно.
ЙОНАС. А вы замужем?
КАТАРИНА. А вы не знаете?
ЙОНАС. Откуда? Я к вам всего пять минут назад пришел, господин этот черный нас представил, и знаю я только, что зовут вас Катарина, вот и все. 
КАТАРИНА. А фамилия моя – Лютер.
ЙОНАС. А… вот оно что… (Пауза. Улыбаясь.) Не дочка, надеюсь?
КАТАРИНА. Странный вы – что ж вы смеетесь? 
ЙОНАС. А что ж мне не смеяться? И так все вокруг плачут, а если пастыри Божии рыдать начнут, тогда действительно конец света наступит. “И будет горе живущим на Земле от трубных голосов Ангелов, которые будут трубить…”
КАТАРИНА. А разве это плохо – конец света? Господь наш тогда нам явится…
ЙОНАС. Так ведь до Господина нашего нам еще много чего предстоит, согласно писанию… О, а может, где-то здесь уже и четыре всадника проскакали? Не слыхали? Сами говорите – аисты, самые мирные птицы, друг друга убивать начали, в деревнях мор прошел, солнце вот какое красное… разве возможно такое без причины? Того и гляди, сам Антихрист в дверь стукнет…
	Стук в дверь. Пауза.
КАТАРИНА. Войдите.
Входит Верджерио, молодой человек лет тридцати, одетый в роскошную меховую шубу. Смуглый, черты лица тонкие, взгляд быстрый и проницательный. Пауза.
ВЕРДЖЕРИО. К господину доктору Мартинусу Лютеру, Пьетро Паоло Верджерио, из Авиньона.
	Пауза.
Дошли до нас вести, что доктору Мартинусу опять стало худо… А так как  давно  интересуюсь  учением, излагаемым господином Лютером, посчитал возможным, опираясь на покровительство господина курфюрста Саксонского явиться к вам самостоятельно и просить аудиенции… Ибо говорят, что времени остается все меньше и меньше, и хоть много званых, да мало избранных…
	Пауза.
Мне можно войти?
КАТАРИНА. Входите.
ВЕРДЖЕРИО (Катарине). Пьетро Паоло Верджерио.
КАТАРИНА. Катарина Лютер, супруга доктора.
ВЕРДЖЕРИО (Йонасу). Пьетро Паоло Верджерио.
ЙОНАС (без улыбки). Юстус Йонас, пастор из Мёра.
ВЕРДЖЕРИО. Из Мёра? Странно, мне кажется, что я вас где-то видел… На диспуте в Аугсбурге? Или нет… В университете Сорбонны? Нет.. В Базеле?
ЙОНАС (по-прежнему серьезно). Да, это многим так кажется, ну, что меня где-то видели. Вот такое вот свойство у моей физиономии… Не думаю, что вы меня знаете, я фигура незначительная, не так известен, как ваша светлость… Ведь вы – светлейший кардинал Верджерио, не так ли? И если вы меня не видели, я вас видывал частенько… и  в Авиньоне, и в Риме, да и у нас в Германии…
КАТАРИНА. Вы… кардинал?
ВЕРДЖЕРИО. Да.
КАТАРИНА. Я сомневаюсь, что Мартин согласится принять вас. Вы и сами прекрасно знаете, что все, связанное с Римом, остается за порогом этого дома.
ВЕРДЖЕРИО. Более того, это остается и за порогом вашей страны. Надеюсь все же, что у меня есть возможность встретиться с доктором. (Протягивает Катарине свиток бумаги.) Я знаю, что господин доктор последние годы живет затворником, но еще раз осмелюсь повторить: господин курфюрст настаивает, чтобы доктор Лютер принял меня и имел со мной беседу… Или господин Мартинус не хочет пойти навстречу князю земли, на которой он родился и живет нынче?
КАТАРИНА (не беря протянутый свиток). Я скажу Филиппу, а он спросит у мастера.
ВЕРДЖЕРИО. Хорошо. Я согласен подождать, пока осуществиться сложная процедура моего представления. (Еле заметно улыбается.) Недаром вашего мужа кличут “виттенбергским папой” – вижу, что получить у него аудиенцию не менее сложно, чем у папы римского.
	Наверху, около лестницы появляется Филипп.
ФИЛИПП. Катарина, Мартина нет!
	Катарина быстро направляется к выходу. 
ВЕРДЖЕРИО. Наверное, он пошел прогуляться… Погода великолепная. 
ФИЛИПП. О чем вы? Он уже неделю в постели. У него жар… слабость… на дворе снег… куда он пойдет? (Торопливо идет к выходу.)
ВЕРДЖЕРИО. Аудиенция откладывается?
ЙОНАС. И причастие тоже.
ВЕРДЖЕРИО. Святая евхаристия? 
ЙОНАС. А как же. Именно по этому случаю доктор Мартинус и пригласил меня. 
ВЕРДЖЕРИО. Лютер умирает?
ЙОНАС. Судя по тому, что он, видимо, совершает утренний моцион – не сегодня.
ФИЛИПП (зовет, выходя во двор). Мартин! Мартин!
КАТАРИНА (во дворе). Мартин!
ЙОНАС. Пойти, что ли, и мне поискать? (Выходит из дому. Кричит.) Доктор Мартинус! Господин Лютер!
Верджерио остается один. Подходит к столу, дотрагивается до одной из чаш. Затем проходит к камину, протягивает к огню озябшие руки. Некоторое время ничего не происходит, потом неплотно закрытая входная дверь снова распахивается порывом ветра, и Верджерио направляется, чтобы закрыть ее. Как только он это делает, сквозняк открывает дверь в дальнюю комнату. За ней стоит тот самый грузный мужчина, которого мы видели во дворе. Это Лютер. Пауза.
ЛЮТЕР (Верджерио). Налейте мне наливки.
	Пауза.
Вы что, плохо слышите? Налейте мне наливки. Вон из той темной бутыли, там смородиновая.
ВЕРДЖЕРИО. Прошу прощения…
ЛЮТЕР (перебивая). Прощаю. Налейте, у меня так руки замерзли, боюсь уронить бутыль, а смородиновая, кажется, последняя. Грустно будет, если разобьется.
Ошеломленный Верджерио берет бутыль и наливает из нее наливку в чашу. Лютер подходит и берет чашу в руки. Отпивает глоток.
Что-то я вас, милейший, раньше в доме не видел. Вы кто?
ВЕРДЖЕРИО. Я - Пьетро Паоло Верджерио из Авиньона, к господину доктору…
ЛЮТЕР. А… светлейший кардинал… слыхали, слыхали… Значит, решили посетить старика Лютера, пока его еще не закопали червям на съеденье? Торопитесь, торопитесь, говорят, старик совсем плох, долго не протянет. А ему, наверное, будет лестно, что к нему пожаловал столь уважаемый гость, который в двадцать лет стал генералом ордена, а в двадцать пять – кардиналом. (Делает несколько глотков.) Видите, несмотря на то, что у нас глухая провинция, тем не менее, наслышаны мы о многом. Интересно, почему это так? Что-то тут не склеивается: глушь, тьма, и вдруг - такая осведомленность... А у вас в Риме… или Авиньоне… много знают о Лютере? (Протягивает Верджерио чашу.) Плесните-ка мне еще.
ВЕРДЖЕРИО (наливая вино). У нас говорят разное…
ЛЮТЕР. Разное? Интересно…неужели там могут говорить что-то еще, кроме того, что Лютер есть нераскаявшийся еретик и порождение Сатаны, и что его неплохо бы отправить к Господу в бронзовой урне?..
ВЕРДЖЕРИО. Учение доктора породило немалую смуту, а оная принесла в христианский мир много несчастий…
ЛЮТЕР. Ну да, не меньше, чем святая инквизиция и продажа индульгенций… Впрочем, ладно, вы и так знаете все о римской курии, тут я вам не помощник… Вы, святой отец, наверняка и сам инквизитор?
ВЕРДЖЕРИО. Был…
ЛЮТЕР. А что думаете о Лютере лично вы?
ВЕРДЖЕРИО. Я думаю, что не все неистинно, что он говорит, и неслучайно его учение появилось на свет. Если никто не осмеливается сокрушаться о бедствиях, постигших церковь, и все должны молчать, то, в конце концов,  возопиют камни.
ЛЮТЕР. Ну, конечно… еще как возопиют… 
ВЕРЖЕРИО. Но что меня беспокоит более всего: верит ли он сам в то учение, которое проповедует?..
ЛЮТЕР. А разве это важно? 
	С улицы доносятся крики: “Мартин! Мартин! Доктор Мартинус!”
Ладно, я, пожалуй, пойду… (Идет к лестнице.) 
ВЕРДЖЕРИО.  А куда подевался ваш хозяин? Мне кажется, что его болезнь и слабость преувеличены.
Лютер пожимает плечами и начинает подниматься. В комнату вбегает Филипп, за ним Катарина, чуть позже появляется Йонас.
ФИЛИПП. Мартин! (Пауза.) Где ты был???
Лютер снова пожимает плечами и тяжело поднимается к себе наверх. Филипп опускается на стул. Катарина бросается вслед за Лютером. 
КАТАРИНА (поднимаясь). Что ты себе позволяешь? Только вчера ты валялся в постели, и плакал и ныл, и видел ангела смерти, который приблизился к тебе так близко, что ты мог пересчитать перья  его крыльев, и он смотрел на тебя своим грустным взглядом и манил за собой, и мы отправили гонцов в Мёр и Виттенберг! А сегодня ты преспокойно гуляешь по морозу и снегу, и пожимаешь плечами, словно не происходит ничего особенного! Мартин, тебе не кажется, что это уже слишком! Мартин! Мартин! Мартин! (Исчезает в комнате.)
	Пауза.
ВЕРДЖЕРИО. И это Лютер?..

Сцена 2

Гостиная. Все так же горит камин, но теперь его свет более ярок и отчетлив. Верджерио и Йонас сидят в разных углах комнаты, и видно, что до сих пор разговора между ними не состоялось. Наконец долгая пауза прерывается голосом кардинала.
ВЕРДЖЕРИО. Вы все время молчите.
ЙОНАС. Я не думаю, что нам есть о чем разговаривать.
ВЕРДЖЕРИО. В диалоге нет ничего страшного. Встречи между представителями конфессии практикуются с давних пор, для этого собираются соборы и проводятся диспуты…
ЙОНАС. А также инквизиционные расследования…
ВЕРДЖЕРИО. Вы боитесь меня?
ЙОНАС. Нет. 
ВЕРДЖЕРИО. Я постоянно езжу по Европе. Я разговариваю с людьми. Я не теряю надежды вернуть заблудших к истинной вере. Я приехал на встречу с доктором именно для того, чтобы убрать все препятствия, которые возникли между христианами за последние четверть века. Я уверен, Господу не нравится, что в его имя льется кровь.
ЙОНАС. Поэтому вы предпочитаете сжигать.
ВЕРДЖЕРИО. Святая инквизиция возникла не просто так. Вы молоды…
ЙОНАС. Я – ваш ровесник.
ВЕРДЖЕРИО. Тогда вы просто не осведомлены о том, что творилось в Европе не так уж давно! Вы знаете, кто такие катары? Вальденцы? Патерины? Вы не знаете, что поклонение дьяволу стало вполне естественным, что белым пламенем пылали вовсе не костры инквизиции, а святые церкви, что еретики в ожидании конца света предавались немыслимым извращениям, и все это - блуд, пьянство, мужеложство, человеческое жертвоприношение – стало таким обычным явлением, что переступать порог не составляло большого труда? Вы знаете, что стать инквизитором могли только самые честные и отважные священники, и иногда оружием им служило не только Слово Божие, но и меч? И сколько инквизиторов отправилось на тот свет, растерзанные еретиками, превращенные ими в кровавое месиво?
ЙОНАС. Это было давно. А костры пылают до сих пор. И чтобы стать еретиком, теперь вовсе не надо пить человеческую кровь, достаточно только усомниться в праведности Рима.
ВЕРДЖЕРИО. Катары тоже начали с того, что усомнились в этом.
ЙОНАС. Вы и теперь инквизитор?
ВЕРДЖЕРИО. Нет.
ЙОНАС. Интересно, почему? Неужто вы сами усомнились в верности своей задачи?
ВЕРДЖЕРИО. Теперь у меня другие дела и другие обязанности.
ЙОНАС. Хорошо, пусть вы не инквизитор, но все еще католик! И вы – кардинал! Стало быть, вы полностью поддерживаете Павла Третьего, а по его буллам все мы должны быть сожжены! И как вы хотите, чтобы мы к вам относились? 
ВЕРДЖЕРИО. Между нами действительно пропасть… Но я делаю все для того, чтобы она исчезла.
ЙОНАС. Конечно, исчезнем мы, исчезнет и пропасть… 
ВЕРДЖЕРИО. Вам грех жаловаться. Германия, наверное, единственная страна в Европе, где сжигают только ведьм и колдунов… и то не всегда. Сектанты живут у вас относительно спокойно. Пример – благополучие доктора Мартинуса. 
ЙОНАС. Его благополучие в том, что он человек осторожный и шагу за пределы Германии не делает, а также в добром здравии господина курфюрста саксонского…
ВЕРДЖЕРИО. И в этом тоже… (Пауза.) Что же Меланхтон не идет?
ЙОНАС. Вы счастливчик. Будете разговаривать с доктором. 
ВЕРДЖЕРИО. Это счастье?
ЙОНАС. Для меня – да…(Отходит к окну.) Сколько раз я мечтал услышать слово доктора, сколько раз я представлял себе, как может протекать этот разговор, мне даже казалось, что сон стал явью, и что Мартинус отвечает мне… Фантазии… Смотрите, опять пошел снег…
	Входит Филипп.
ФИЛИПП. Добрый вечер, господа. Вы хорошо отдохнули? 
ЙОНАС. Спасибо, господин Меланхтон. Нас накормили, предложили постель. Я готов к встрече с господином Лютером.
ФИЛИПП (Верджерио). Мартин передал,  что спустится к вам через несколько минут.
ВЕРДЖЕРИО. Спасибо.
ФИЛИПП. Йонас, вам придется подождать в другой комнате. Доктор хочет разговаривать с господином кардиналом с глазу на глаз.
ЙОНАС. Хорошо. (Встает.) Мне туда? (Показывает на соседнюю комнату.)
ФИЛИПП. Да. 
	Йонас выходит. Филипп подходит к Верджерио.
Постарайтесь не особенно его утомлять. Мартин действительно очень слаб.
ВЕРДЖЕРИО. Судя по сегодняшнему утру…
ФИЛИПП. Мартин способен на необдуманные поступки, за которые потом ему самому приходится расплачиваться. Вы это знаете… 
Осекается, потому что наверху появляется Лютер. На нем алая рубашка, куртка из верблюжьей шерсти с яркими пуговицами, на шее - тяжелая золотая цепь, на пальцах - перстни. Он тщательно выбрит и напомажен. Лютер спускается по лестнице,  подходит к столу и садится. Долго смотрит на Верджерио. Потом делает рукой жест, показывающий, что Филипп может идти. Филипп еще раз бросает взгляд на Верджерио и выходит, закрыв за собой дверь поплотнее. Пауза.
ЛЮТЕР. Здравствуйте, я – доктор Мартинус Лютер.  Это вы ждете аудиенцию? Ваше имя?
ВЕРДЖЕРИО (вставая). Пьетро Паоло…
ЛЮТЕР. Ах да, да, это же вас я встретил утром и имел такую… такую… ну ладно, в общем, мы немного поболтали. Я заставил вас ждать? Это ничего… Мне кажется, молодые люди могут подождать старика. Хотя ведь нет, я не выгляжу старым? Ответьте, это очень важно. (Пауза.) Вы молчите, кардинал? Я понимаю, что утром вы меня не признали, но сейчас, когда вы знаете, что я - Лютер, неужели вы не можете сделать мне хоть небольшой комплимент? Для умного человека довольно просто найти повод для небольшого комплимента. Ну, посмотрите внимательно…  Я изящно одет? Совсем не по-стариковски, правда? (Гладит себя по животу.) Вот, замечательная куртка! Настоящая верблюжья шерсть. Это ведь католический священник должен быть аскетом, хотя кто посмеет сказать так, глядя на сегодняшний Рим? А я, как-никак, “виттенбергский папа”! (Поднимает правую руку.) Посмотрите, какой отличный перстень подарил мне Меланхтон. Это на мой прошлый день рождения. Мой епископ! Ведь должен же у папы быть свой епископ, чтобы дарить ему на дни рождения такие чудесные подарки, а иначе для чего он еще нужен? (Наклоняет голову.) А мои волосы? Седых почти не видно. Чудные локоны. 
ВЕРДЖЕРИО. Я не совсем понимаю смысл этого разговора…
ЛЮТЕР. Как? Разве вы не пришли внимать моей мудрости? Разве вам не известно, что все, что бы я ни сказал, является предметом острых дискуссий? Разве такому молодому священнику, как вы, невзирая на свой высокий чин, не стоит обратить внимание на  сказанное мудрым старцем, эдаким человеком, насыщенным Словом, каковым, собственно говоря, я и  являюсь? (Таинственно.) Ведь надо отличать зерна от плевел, ибо под сказанным мною таится много того, что станет вам ясным только лишь через мгновение, а может, через минуту, час, сутки, месяц или год… (Обычным тоном.) Впрочем, ваше понимание больше зависит лично от вас…
ВЕРДЖЕРИО (после небольшой паузы). Я хотел говорить с вами…
ЛЮТЕР. Так вы это и делаете! Теперь я уже вас не понимаю… Вы ведь говорите, да и могу ли я заставить вас молчать? Все-таки я не Господь Бог, ибо только ему дано перерезать нить, заставляющую всех нас умолкнуть навсегда… Да вы присаживайтесь, кардинал! Во время нашей беседы мы можем позволить себе немного перекусить. Не скажете же вы мне, что до сих пор изнуряете себя многочисленными постами и добиваетесь таким образом милости Господней? Ну ладно, ладно, что ж вы встрепенулись…. Неужели вы не можете хоть немного расслабиться и сотворить со мной общую трапезу… Эдакая тайная вечеря, не подумайте, что я святотатствую, тем паче, что сейчас всего-навсего время обеда.
ВЕРДЖЕРИО.  Вы так несдержанны… Почему? Вы ведь сами были монахом?
ЛЮТЕР. И для меня эти годы - самые ужасные в моей жизни! Зря вы напомнили мне про эту пору – эпоху страха, дикого и непознаваемого! Казалось, не успел я родиться, как уже  знал, что при одном упоминании имени Христа должен бледнеть и пугаться, это вбили мне в голову, вбили накрепко! Спаситель! Это не милосердие, нет, Он - неумолимый и грозный судия! А как меня били! Вы молоды, и должны помнить эти одухотворенные строки нашего воспитания: “Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына своего, а кто любит, тот с детства наказывает его”! Все мои детские годы - это чистилище, где нас, глупых послушников, мучили и травили, и где мы так ничему толком не научились, это баня, где нас доводили до пота и животного страха! Только порка, только издевательства и фискальство – де, отрок успешно борется с гордыней! Безумная мертвая латынь, идиотский кодекс Юстиниана! (Расслабившись.) Но теперь… теперь все это позади. Теперь я богат и известен. У меня состояние! Ценности на тысячу гульденов, золото, серебро, дом, угодья. Жена, дети… Вы не женаты?
ВЕРДЖЕРИО. Нет.
ЛЮТЕР. Зря, поверьте, зря… Моя Катарина тоже в свое время была благочестивой монашкой… Альбертинкой. Но – всему свое время, и теперь она уже не послушница Господа, а всего-навсего моя жена… Мне кажется, что это лучше, чем служение мрачному, злобному и жадному наместнику Бога на земле. (Зовет.) Катарина! Катарина! Неси жаркое! (Верджерио.)  Люблю хорошо поесть, знаете ли, и не вижу в этом ничего плохого. Так же, как и в своей женитьбе. Мое твердое мнение, что тот, кто бежит вина, женщин и хорошей песни, есть дурак, и на всю жизнь останется дураком! Да, вино и женщины многих доводили до беды, так что же – лить вино на землю и убивать женщин? Ваше мнение?
ВЕРДЖЕРИО. Я знаю, что вы поощряете брак у монахов. Но я также знаю, что вы тайно  освятили женитьбу ландграфа Филиппа из Гессена, а она была второй…
ЛЮТЕР. Филиппа Великодушного? Ну и освятил! Пусть его живет в браке, плодится и размножается. Разве это плохо? 
	Входит Катарина с дымящимся блюдом в руках.
А было бы лучше, если б он грешил тайно? Бросьте, если кто вступает в брак, то не стоит ему завидовать. Жизнь в браке – это не только вкушение плодов наслаждения, это большею частью непрекращающееся усилие, умение терпеть и прощать. Уж мы-то с Катариной это знаем. (Катарина ставит блюдо на стол, Лютер обнимает ее за талию.) Правда, Катарин? Надо же, родила мне пятерых… а разве можно это сказать, глядя на нее? Жаль, что вы не видели мою жену раньше… Хотя вы можете посмотреть на ее портрет. Его писал  сам Лукас Кранах, да-да…Если вы, конечно, знаете имена северных мастеров. Катарина служила у него в доме.
ВЕРДЖЕРИО. Я хотел бы вернуться к теме искусства позже, а пока задать вам несколько вопросов.
ЛЮТЕР. Уф! Да вы только это и делаете. Я просто не могу перевести дух. Спасибо, Катарина. Ты можешь идти.
	Катарина выходит. Лютер смотрит ей вслед. 
ВЕРДЖЕРИО (прерывая затянувшуюся паузу). И все-таки. Известны причины, по которым вы решились пойти на изложение своего учения и борьбу со святой римской церковью … 
ЛЮТЕР (перебивая). Да я и представить себе не мог, что из-за этого будет сломано столько копий! 
ВЕРДЖЕРИО (с усилием продолжает). И все же это факт. Чтобы не ходить вокруг да около, я сразу задам вам тот вопрос, который мне кажется основным в сложившейся ситуации… Итак, верите ли вы сами в то, что проповедуете? Вспомните, в Вормсе, стоя перед императором Карлом Пятым, вы сказали, что не сможете отречься от своего учения, если не будете убеждены свидетельствами Писания и ясными доводами разума…
ЛЮТЕР (медленно). … ибо неправомерно и неправедно делать что-либо против совести… Какая у вас хорошая память, кардинал.
ВЕРДЖЕРИО. Не жалуюсь. Итак… итак, тогда вы были уверены в себе. Но после Вормса прошло четверть века. Вы уже не молодой священник, вы убелены сединами, вы многое познали и многое претерпели. Что вы можете сказать теперь? 
ЛЮТЕР. О чем?
ВЕРДЖЕРИО. О правоте. Об уверенности. О том, что заставляло вас подвергаться опасности заточения или сожжения.
ЛЮТЕР. Да что вы, милейший… О чем вы говорите! Какая уверенность? В свое время на первой своей проповеди я покинул алтарь, едва живой от страха! Спросите Филиппа, он подтвердит, как я возопил нечеловеческим голосом “Не есмь!” и ушел, ушел прочь! До сих пор мне постоянно снится один и тот же сон – я стою на кафедре, и молчу…. Церковь полна, прихожане смотрят на меня во все глаза, а я молчу, они смотрят, тишина давит, давит, а я все молчу и не могу найти ни единого слова, которое я мог бы сказать им, не солгав, и не повторяя глупо и напыщенно Слово, высказанное за полторы тысячи лет до меня,  и я все молчу, вот кто-то показывает на меня пальцем, потом другой, потом еще, и еще, через минуту уже все тычут в меня пальцами и начинают хихикать, и вот уже вся церковь содрогается от хохота… 
Я просыпаюсь, и вижу перед собой деревянный потолок, похожий на крышку гроба…
Пауза.
ВЕРДЖЕРИО. Да как же вы смеете проповедовать, если у вас нет уверенности в правоте своей?!
ЛЮТЕР. А что вы мне предлагаете? К тому же, я давно не проповедую. Сомнение – это  то, что позволило мне не стать Господом во плоти, третьим после Иисуса и Магомета. Я просто стал папой, хоть бы и виттенбергским.
ВЕРДЖЕРИО. А не кажется ли вам, что внутренние сомнения недобрый признак? Ведь они вызываются дьяволом… 
ЛЮТЕР. Может быть… но поверьте, еще хуже абсолютная уверенность в своей правоте. 
ВЕРДЖЕРИО. Я не понимаю вас, доктор. Я просто отказываюсь вас понять!
ЛЮТЕР. Да уж… А что ж вы ничего не едите? Катарина великолепно готовит, и сегодняшний ужин приготовлен специально для наших гостей. Вы что, боитесь, мы вас отравим? О, эту прерогативу мы оставляем Святому Риму. Филипп рассказывал мне, после своего визита в Вечный город, что папские повара должны отведать приготовленное ими блюдо до того, как к нему прикоснется Его святейшество… Несчастные…(Берет кусок жаркого.) Вот, смотрите, я ем, ем сам, и вам советую… Правда, говорят, что я сильно поправился за последнее время, но ведь это не так? Ну скажите, что это не так, ну сделайте комплимент старому больному еретику, он так нуждается в добром слове!
ВЕРДЖЕРИО. Не кривляйтесь.
ЛЮТЕР. Помилуйте, что за тон… Это так вы ведете полемику? Грубите старшим?
ВЕРДЖЕРИО. Вы издеваетесь надо мной. Но это еще полбеды. Вы издеваетесь над святой верой. Вы ничуть не верите в то, что пытаетесь выдать за истину. Вы обличаете Рим, а на самом деле вы лицемерите, обжираетесь и сквернословите ничуть не лучше тех недостойных представителей католичества, о которых вы говорите! Да, мы переживаем не лучшие времена, да, святая церковь разрушает самое себя, но у нас остается вера, и мы спасемся, спасемся сами и спасем истинно верующих! Да, из-за неискренних и фальшивых восхвалений монашества в народе распространились опасные и досадные мнения.  Восхваляется целибат - и христианин живет в браке с тяжелой совестью, восхваляется нищенство - и он печется о своем достоянии с тяжелой совестью. Ему внушают, что “не мстить” – это евангельский совет для совершенных, и он мстит в частной жизни! Да, ему говорят, что исполнение гражданских обязанностей - недостойно христианина, и он плюет на них. Но ведь это не так! А тут-то и подоспели шарлатаны, подобные вам! Они радуются бедам народа, и заставляют поверивших своим именем взойти на костер ради торжества непонятных им идей, которые они принимают за правду под воздействием тягот судьбы! И вы еще обвиняете Рим!
ЛЮТЕР (вспыхивает). Рим!.. Да мы тут ни в какое сравнение не идем с Римом! Римская курия вконец развращена и отравлена, это чудовищное сплетение всех мыслимых распутств, кутежей, плутен, амбиций и низких злодеяний! (Из соседней комнаты появляется Филипп. Он явно обеспокоен. Из-за приоткрытой двери в другую комнату виден Йонас.) Откройте глаза, посмотрите, что Рим имеет сегодня: ворох индульгенций да лживые реликвии! Эти камни с Голгофы… сено из Вифлеемских ясель… яма креста Господня, прости меня Господи! И – золото, золото, золото, которое льется в этот вертеп рекой и служит орудием сладострастия этим антихристам в человечьем обличье! 
ФИЛИПП. Мартин!
ЛЮТЕР. Подожди, Филипп! Он говорит о Риме! Рим… Рим бесчинствует сегодня так же, нет, даже больше, чем во времена Цезарей! (Распаляется все больше и больше. Филипп подходит к Лютеру и пытается его увести.) 
ФИЛИПП. Пойдем, Мартин! Тебе нельзя волноваться!
ЛЮТЕР. О, эти отвратительные животные, грубые ослы, бешеные антихристы! Да покинем мы этот Вавилон, где царствуют слуги Маммоны и неверующие отступники! Если Рим верует так же, как Павел Третий, я благословляю всех еретиков! 
С большим трудом Филиппу удается увести Лютера, но его отдаленные выкрики все еще доносятся до слуха ошеломленного Верджерио. В комнату осторожно входит Йонас. Пауза.
ВЕРДЖЕРИО. И это Лютер?…
ЙОНАС. Мне повезло услышать часть вашей ученой беседы… Что с вами? На вас лица нет…
ВЕРДЖЕРИО. Он просто несносен! Неужели это и есть Лютер? Надменный, злобный, болтливый… И это человек, имя которого дало название целому учению? Это его работы распространяются по всему миру, из-за него вспыхивают жаркие споры и костры? Да это же… простак, без глубины, без единого выстраданного суждения, самодовольный и ограниченный! Может, когда-то он и был лидером своей школы, но теперь его мозг просто заплыл жиром! Понятно, почему он сбежал из Виттенберга и стал затворником. Он боится,   что его последователи всего один лишь только раз поговорят со своим мессией, нет, просто взглянут на него трезвым взглядом, и все, вся ересь моментально рассеется с небосклона христианского мира, и никто и думать не стал бы о старом толстом глупом Мартине!
ЙОНАС. А мне понравилось…
 	Сверху медленно спускается Филипп. Он останавливается в центре гостиной. Пауза. 
ФИЛИПП. Доктор Мартинус разволновался. Он совсем слаб и плохо себя чувствует. (Верджерио, грустно.) Я же просил вас…
ВЕРДЖЕРИО. Простите, но мне кажется, что я не сказал ничего, чтобы ввергло его в пучину такой ярости. У него просто дурной характер. Он… несносен. Я благодарю вас, господин Меланхтон за вашу помощь в способствовании нашему диалогу. Мне кажется, что теперь мне стало ясно многое в учении доктора Лютера, и я покидаю ваш дом… И вашу страну.
ЙОНАС (стоя у окна). Вряд ли вы сможете осуществить свое  желание. Смотрите, какая пурга разыгралась. Вы сейчас и двух шагов за порогом не сделаете. 
ФИЛИПП (подходя к окну и всматриваясь в него). Да. Действительно. 
	Входит Катарина со свечами в руках.
КАТАРИНА. И опять в нашем доме нет покоя… (Йонасу и Верджерио.) Вам это кажется странным?
ЙОНАС. Вовсе нет…
КАТАРИНА (Верджерио). На улице метель. Оставайтесь у нас до утра.
ВЕРДЖЕРИО (в сомнении). Может, мне стоит поискать приют в другом доме? Мне кажется, хозяин вашего не очень-то будет рад узнать, что я остался здесь на ночлег.
ФИЛИПП (отходит от окна). Оставайтесь. Он скоро успокоится. Сил у него уже не так много, и, похоже, он выплеснул последние. Теперь Мартин будет отдыхать, а позже заснет. (Йонасу.) Господин пастор, я думаю, что вам следует быть наготове – вы можете понадобиться в любую минуту. (Верджерио.) Вас, господин кардинал, я провожу в вашу комнату, где вы отдохнете. Если возникнет желание почитать – библиотека в той комнате, к вашим услугам. Позже мы позовем вас к ужину. (Йонасу.)  А вы располагайтесь здесь.
	Филипп и Верджерио уходят. В гостиной остаются Йонас и Катарина. 

Сцена 3

ЙОНАС. А снег все идет и идет… Может, это и есть начало конца света? Нас просто-напросто засыплет снегом, и мы все уснем… А когда проснемся, нас встретит Господь… Какой у вас странный муж… 
КАТАРИНА. Я уже привыкла.
ЙОНАС. Ведь вы намного младше его? 
КАТАРИНА. Это очень нескромный вопрос, господин пастор.
ЙОНАС. Я понимаю… Действительно нескромно… я не хотел вас обидеть. Извините. Разве можно желать обидеть супругу доктора Мартинуса Лютера… Доктор Мартинус Лютер! Какое имя! Это вам не какой-то злосчастный Йонас, которых в Германии хоть пруд пруди! (Смеется.) С таким именем, как у меня никогда не стать известным далее Мёра. Нет, не смотрите на меня так, это не гордыня. Просто если хочешь достойно проповедовать Слово Божие, поневоле надо взять псевдоним, стать каким-нибудь Эколампадом или Сарториусом!
КАТАРИНА. Вы еще совсем глупый…
ЙОНАС. Вам тяжело с ним?
КАТАРИНА. Я привыкла.
ЙОНАС. Вы на самом деле служили у Кранаха?
КАТАРИНА. Да. Он был бургомистром в Виттенберге, и когда я ушла из монастыря, Лукас  взял меня в служанки. Хотя это был только повод. 
ЙОНАС. А на самом деле?
КАТАРИНА. А на самом деле ему нужно было мое лицо.
ЙОНАС. Лицо?
КАТАРИНА. Модель, чтобы писать картины… Как-то раз он обмолвился, что нигде не мог найти такого лица, как у меня… нигде… 
ЙОНАС. И в чем его загадка?
КАТАРИНА. Не знаю… Так говорил Кранах, я об этом никогда не думала…
ЙОНАС. Мне кажется, что если заглянуть вам в глаза, то можно увидеть все, что странным образом переплелось сейчас в нашем мире: любовь и ярость, день и ночь, цвет вишен и крылья бабочек, предчувствие конца света и выпавший снег, античность и современный полет мысли, тепло дома и свист ветра на погосте, Рим и Германия, католики и лютеране …
КАТАРИНА. Да вы поэт, господин пастор…
ЙОНАС. Что вы, госпожа Катарина… обычно я молчалив и сдержан…
КАТАРИНА. А на проповеди?
ЙОНАС. На проповеди? Ах да, на проповеди… Проповедь вызывает к жизни весь жар сердца и пламя глагола… проповедь – это то, что заставляет нашего вечного противника корежиться во тьме и изливать огненные слезы, ибо никогда уже ему не будет Божиего благоволения… Как это тяжко – знать, что ты проклят навеки, и никогда, вы только вслушайтесь в это слово и попытайтесь постичь его смысл - никогда не подняться из преисподней… О, какая это глубокая печаль, ослепительная грусть и черное равнодушие… Наверное, поэтому истинное зло совершается с таким диким равнодушием – ведь у дьявола нет смысла существования, нет надежды на благословение… 
КАТАРИНА. То, что вы говорите, очень похоже на ересь…
ЙОНАС. Ересь? А разве это не слова доктора Мартинуса, что отлученный - не значит отверженный, а отлучение от церкви не значит отлучения от Христа? Неужели кто-то имеет преимущество в любви Христовой? Ведь если мыслить непредвзято, то станет ясно - сын тьмы последователен в своей деятельности, ибо он, будучи отлучен, остается верным своим принципам, и благодаря этому станет блажен и сможет сам достичь венца жизни.
КАТАРИНА. Справедливо.
ЙОНАС. Вы согласны?
КАТАРИНА. Нет, вы просто пропустили одно слово.
ЙОНАС. Какое?
КАТАРИНА. Справедливо. Вернее, относясь к вашей сентенции будет правильнее сказать - несправедливо. Тот будет блажен, кто останется верным, будучи несправедливо отлучен. У Мартина сказано так.
ЙОНАС. Но кто скажет, что есть истина?
КАТАРИНА. Господь. А вы, господин пастор, не согласны с этим?
ЙОНАС. Я? Я сейчас, благодаря вам, нашел тему для своей очередной проповеди. (Пауза.) Я вижу, что вы не только красивая и добропорядочная женщина, но еще и философ и теософ…
КАТАРИНА. Немудрено стать философом тому, кто так долго живет в Виттенберге, рядом с Меланхтоном,  Бугенхагеном и Штаупитцем. (Берет свечу и подходит к окну.) 
ЙОНАС. И Лютером.
КАТАРИНА. Конечно, и Лютером… А снег-то все идет… Неужели кто-то сейчас находится в пути?
ЙОНАС. Наверняка. (Тоже подходит к окну.)
КАТАРИНА. Он же может замерзнуть…
ЙОНАС. На все воля Господня… (Вполголоса.) “…И творят они над ним отлучение неправедное… Но камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла… Это от Господа, и есть дивно в очах наших…” (Замолкает.)

Йонас и Катарина молча стоят у окна, за которым посвистывает ветер, еле различимые в свете трепещущего пламени свечи. Затемнение.

Сцена 4

Лютер в своей спальне, лежит на кровати. Его веки прикрыты, дыхание тяжелое. Тихо открывается дверь и осторожно входит Филипп. Пауза. 
ЛЮТЕР (не открывая глаз). А… это ты, Филипп… Заходи, заходи… Что, все следишь за мной? Все боишься, что я выкину что-нибудь эдакое… сбегу, например, да? И тогда вся твоя игра рассыпется, словно карточный домик? Да, дружище, сложную игру ты затеял, ох, сложную… Боишься теперь? Так надо было подумать обо всем раньше, до того, как ты решился на все это. Много раз подумать.
ФИЛИПП. Мартин, что происходит? Что за площадной праздник ты устраиваешь?
ЛЮТЕР. А что такое?
ФИЛИПП. Что такое? Ты несешь несусветицу, ты веселишься, пьешь вино, и думаешь, что ничего особенного не происходит и тебе все простится… Но я, а теперь уже и не только я, видят, что ты выглядишь полным идиотом! (Пауза.) Ты что, хочешь все уничтожить? Все то, что нарабатывалась годами? Ты забыл, кто ты? И так по стране уже ползет слух, что Лютер не сострадает дельным и честным людям, терпящим нужду, а, забыв о приличии, распускается и пренебрегает своим долгом! Ты стал чрезмерно заносчив, ты болтаешь обо всем, что бы только не пришло тебе в голову, ни на мгновение не задумываясь о последствиях!
ЛЮТЕР. А что мне задумываться? Ведь я великий Лютер, разве не так? И все, что бы я не сказал, тотчас же относится в сокровищницу мировой мудрости, а уж потом в этом обнаруживается некий смысл. Глубокий и тайный смысл, правда? А ежели что не так, ведь ты всегда можешь разъяснить это непонятливым, не правда ли, о мудрый Филипп?
ФИЛИПП. Ты перегибаешь. Ты совсем не владеешь собой. 
ЛЮТЕР. Да владею, владею…
ФИЛИПП. Зачем тогда ты попросил принять гостей?
ЛЮТЕР. Мне стало смертельно тоскливо… Захотелось развлечься…
ФИЛИПП. Развлечься?!
ЛЮТЕР. Мне все надоело, Филипп. Я могу хоть умереть самим собой и не думать о той великой идее, которую ты до сих пор пытаешься запихать мне в глотку?
ФИЛИПП. Что?! (Пауза.) Да… иногда меня посещали подобные сомнения, сомнения  в том, что ты пригоден для того, что мы задумали… Но я надеялся, что все-таки ты вытянешь…. 
Я ошибался… Недаром говорят, что горбатого исправит только могила!
ЛЮТЕР (вставая с кровати). Вот мне и осталось не так уж долго до могилы, а там уж делайте со мной и с именем Лютера все, что вам угодно! А меня оставьте, оставьте в покое! Филипп, ты что, не понимаешь, что я умираю? Я умираю, черт возьми, черт вас всех возьми! Я умираю, а большая часть моей жизни потрачена на то, что ты и все вы считаете ярким светочем и всемирным спасением! А я, я не уверен и в своем, и считаю, что все это лютеранство – просто суета сует, прах, тлен и пыль под ногами Господа! Смешно, что ты, Филипп, такой мудрый, такой благонамеренный – и не понимаешь этого! Ох, как тебя перекосило! Посмотрел бы ты на себя сейчас со стороны!
	Пауза.
ФИЛИПП. Ладно… Я надеюсь хотя бы, что у тебя хватит ума, если, конечно, он у тебя остался, не появляться больше на людях и не нести своей околесицы! Сиди здесь, и молчи! Если ты хоть немного благодарен мне за то, что я для тебя сделал!
ЛЮТЕР (криво улыбаясь). О, Филипп, я так тебе благодарен! Я буду благодарен тебе все то время, что мне осталось на этом свете, а когда мы встретимся на том, первое, что я скажу тебе – “Я благодарен тебе, Филипп!” Только оставь меня в покое! Оставь меня в покое! Мне страшно, мне так страшно, а ты… Ты только мучаешь меня! Ты, который называл меня своим другом! Ты, который столько лет был моим другом! О! О! (Оседает на кровать.)
ФИЛИПП. Успокойся. Тебе вредно волноваться.
ЛЮТЕР. Позови Катарину. Мне страшно. Пусть придет Катарина.
ФИЛИПП. Хорошо. Я позову Катарину, только успокойся. (Выходит из комнаты и зовет: “Катарина! Катарина! Иди сюда! Мартин зовет!”. Возвращается. Пауза.) Как ты? 
ЛЮТЕР. Все, Филипп… Все нормально… Иди… иди, и не обижайся на меня… Мне… мне осталось так немного… Пора поразмышлять о вечности – и не так отстраненно, как мы с тобой до сих пор думали обо всем далеком и умозрительном. Пора увидеть и ощутить ее совсем рядом…
Филипп некоторое время стоит у порога, потом поворачивается и выходит.
Лютер с большим трудом спускает ноги с кровати, берет свечу, встает и освещает все углы комнаты…Затем заглядывает под кровать. Потом подходит к окну, и остается стоять около него, беззвучно шевеля губами. Через несколько мгновений входит Катарина.
КАТАРИНА. Мартин?
ЛЮТЕР (чуть громче). Tentatio tristitiae… 
КАТАРИНА. Что? Ты перешел на латынь?
ЛЮТЕР. Как-то я отказал в причастии одному ландфогту… Как же его звали?.. Не помню… Негодяй был страшный… Сама знаешь, мудрый князь у нас в Германии – такая редкость, днем с огнем не сыщешь… А князь благочестивый – это вообще что-то немыслимое, редкое, как товары из Вест-Индии…  Обычно наши князья либо величайшие глупцы, либо отчаянные злодеи… Этот же совместил с собой все самые дурные и жуткие человеческие  качества, да еще в превосходной степени… И я отказал ему. Он умер без покаяния и причастия… А теперь я думаю - если он пришел ко мне, наверное, он хотел прийти к Господу? Или просто пытался заработать себе пропуск в Царство Божие? Нет, тогда, наверное, он пошел бы к католикам… Они бы его наверняка приняли… А я не принял… Отказал… Вот ведь, только перед смертью начинаешь думать о жизни… Но уже поздно что-то предпринимать, поздно каяться и поздно… поздно жить…
КАТАРИНА. Ты устал… Тебе надо отдохнуть… Может, поспишь?
ЛЮТЕР. Я не хочу спать… Что-то жмет мне сердце, что-то сжимает сердце стальной рукой… (Поднимает руку перед собой.) Посмотри, там никого нет?
КАТАРИНА (вглядываясь туда, куда показывает Лютер). Где? 
ЛЮТЕР. Вот, смотри… ты ничего не видишь?
КАТАРИНА. Нет… Что с тобой? Отдохни, ложись в постель… 
ЛЮТЕР. Я не буду спать.
КАТАРИНА. Так нельзя, Мартин.
ЛЮТЕР. Я не буду спать!
КАТАРИНА. Ты боишься?
ЛЮТЕР. Я боюсь понапрасну тратить время. Его остается мало, так что надо постараться провести оставшееся с максимальной пользой. Например, побеседовать с этим молодым пастором… (Смотрит в окно.) Надо же… Такая метель… Как там наш бедный кардинал? Наверное, его уже занесло снегом по самую шапочку…
КАТАРИНА. Я оставила его на ночлег в нашем доме.
ЛЮТЕР. Да? (Пауза.) Правильно сделала… Хоть он и римский прихвостень, но мы, в отличие от папистов, не станем преследовать инакомыслящих огнем и мечом. Мы милостивы ко всем живущим тварям, и обратим их Словом… Только словом… 
КАТАРИНА. Пожалуйста, перестань.
ЛЮТЕР. Ладно. Позови ко мне этого парня из Мёра. Ведь он из Мёра?
КАТАРИНА. Йонаса?
ЛЮТЕР. Его зовут Йонас? Какой ужас. Лучше бы ему зваться как-нибудь по-другому, хотя бы Шайзером… Это хоть не так примитивно…
КАТАРИНА. Ты груб. 
ЛЮТЕР. Ну да. А ты что, только об этом узнала? (Улыбается.) Давай, зови этого… Питерса… Пусть поднимается.
Катарина уходит. Лютер опять остается один, он так же стоит около окна и смотрит в снежную мглу. В дверях появляется Йонас.

Сцена 5
 
ЙОНАС. Я могу войти, господин доктор?
ЛЮТЕР. Войди… пастор. (Пауза. Не оглядываясь.) Сколько тебе лет? 
ЙОНАС. Тридцать два, господин доктор.
ЛЮТЕР. Ты молод… Как это хорошо… у тебя все еще впереди… не знаю я только, сможешь ли ты спокойно прожить свою жизнь…  уж слишком неспокойные сейчас времена.
ЙОНАС. Я не собираюсь жить спокойно. 
ЛЮТЕР. И не будешь… Хоть я и не пророк, но это уж я тебе обещаю… (Оборачивается к Йонасу.)  Пастор Йонас из Мёра… Рад тебя видеть… (Всматривается в его лицо.) Какое знакомое у тебя лицо… Ты учился в Виттенберге?
ЙОНАС (улыбаясь). Нет… вот такое свойство у моей физиономии – всем почему-то кажется, что меня где-то видели… У меня совершенно обыкновенное лицо рядового немца… наверное, поэтому всем кажется, что я им знаком…
ЛЮТЕР. Как это грустно… (Напевает вполголоса.)  “Господь, надежный наш оплот…” (Пауза.) Знаете этот псалом?
ЙОНАС. Да.
ЛЮТЕР. Я написал… Вот в старости и пригодилось мое детское желание писать музыку, быть композитором… (Снова напевает.) “Он нас ведет дорогой светлой…” 
ЙОНАС (делает шаг к Лютеру). Вам грустно? Сколько раз я мечтал о встрече с вами, сколько раз моему разуму представлялись наши беседы, так ясно, что я до сих пор помню их до мельчайших подробностей, я помню наши возможные разговоры так отчетливо, что не могу быть уверен, являются ли они плодом воображения или состоялись на самом деле! Я видел нас, мы стояли в необозримом мраке космоса и были словно освещены светом ярчайшей звезды… И вот я вижу, вижу вас воочию, господин доктор, вы рядом, вы находитесь на расстоянии вытянутой руки от меня, но вы…  вы грустны! 
ЛЮТЕР. Друг мой, я собираюсь покинуть этот свет… Что ж мне, танцевать от радости?
ЙОНАС. Я понимаю… но ведь вы - основатель нового учения, новой религии… вы должны чувствовать, что не напрасно прожили свой век!
ЛЮТЕР. Боже мой, мальчик, ты смеешься надо мной…
ЙОНАС. Вовсе нет. Я пребываю в восторженном благоговении оттого, что нахожусь в одной комнате с тем, кто противопоставил свой разум и свою силу глупым догматам…
ЛЮТЕР (словно не слыша Йонаса). Я устал… Я так устал. Мне все надоело.
	Пауза.
ЙОНАС. Неужели правда все то, что вы говорили кардиналу? Что вы устали, что вам ничего не хочется, и вы никогда до конца не верили в то, что говорили? Может ли это быть? Ваша школа…
ЛЮТЕР (медленно перебивая Йонаса). Кто всегда послушен моей школе, есть еретик… ибо Бог не открывал этой школе своего Слова. Моя школа -  всего лишь короткая строка, написанная неизвестно кем… Знаешь, с чего все началось?  Я был августинцем… спал на соломенном тюфяке в маленькой келье, вставал в два утра на первую литургию, не имел права на шутки и смех… Да, никак не мог утешиться своим крещением, думал и думал: “О, когда же, наконец, я стану праведником, когда я завоюю милосердие Божие…”  Думая так, я и постригся в монахи, и распинал себя постами, стужей и строгой жизнью. И все-таки ничего я не добился… наверное, в то время я был свят, ведь я почти полностью убил самого себя… Но вот в один прекрасный момент я начал чувствовать, что плоть моя далеко не умерщвлена… и главное, что у меня нет никакого желания ее умерщвлять!  Мне стали сниться сны… О, эти сны! Я уверен, что и ты, как любой другой послушник видел нечто подобное… Вот почему я предпочитаю женить монахов, это лучше, чем предаваться противоестественным страстям, а в свободное от греха время вещать слово Божие… Так вот, сны… Знаешь, они приводили меня в исступление! Я стал понимать, что могу надерзить Богу, причем именно тогда, когда ему возносились самые почтительные хвалы… О, какие ужасные слова вертелись у меня на языке в два часа утра! Как я хотел уничтожить этого чудовищного Бога, если только он мог существовать! Какая жуткая обида охватывала меня каждый раз, когда я видел распятого! Никакое перо не сможет описать,  что я испытывал в такие мгновения – мне было некуда бежать, и не было ничего, что могло бы меня утешить!..
ЙОНАС. И вы…
ЛЮТЕР. И тогда я в первый раз увидел его…
ЙОНАС. Его?
ЛЮТЕР. Его… он пришел ко мне в келью и смеялся надо мной… Он до сих пор приходит ко мне, он до сих пор смеется надо мной …  Он знает, какой я слабый, а теперь еще старый и больной… и он говорит… да, он говорит, что я всегда делаю именно то, что ему надо! Что все, что я затеял, сделано по его желанию и по Бож㠸ему попущению! Мне кажется, что и сейчас он здесь, где-то рядом… Ты никого не видишь?
ЙОНАС. Только вас…
ЛЮТЕР. Да, он всегда вызывает сомнения, он всегда живет силою наших иллюзий, кардинал прав… А разве мое учение – не иллюзия? Да, я грустен, мой друг… Если б мне сейчас вскрыли грудь и вынули сердце, то увидели бы, что оно совсем съежилось от горечи и печали…
ЙОНАС. Я не верю своим ушам… Мне надо обдумать сказанное вами… можно, я пойду? 
ЛЮТЕР. Иди… я еще позову тебя… когда соберусь с силами… ибо чувствую я, что времени остается все меньше и меньше… меньше и меньше… меньше и меньше…
			
Затемнение.
		
		Сцена 6

Гостиная. Верджерио один, стоит у окна. 
ВЕРДЖЕРИО. Как странно, что я оказался в этом Богом забытом углу, вдали от прекрасных соборов Рима, вдали от плавных вод Роны… Зачем я сюда приехал? Что думал здесь найти? Здесь только мрак и снег... словно оказался в прошлом веке, в самой пучине дикости и египетской тьмы… германской тьмы… Германия… Какая странная смесь просвещения и сна разума,  новых веяний и народной дремы. Германия… Доктора теологии – и варварский люд, не понимающий толк ни в чем, кроме мутного варева, которое они ухитряются называть пивом… 
Входит Катарина. Верджерио не замечает ее.
Города без горожан, рынки без торговцев да церкви… пустые церкви… забиты только кладбища. (Пауза.)  Когда же кончится метель? 
КАТАРИНА. Все только и думают об этом – когда кончится метель… А я люблю, когда падает снег… Весь мир погружается в тишину и покой. Вам не понравилась ваша комната?
ВЕРДЖЕРИО. Я не заметил, как вы вошли… Комната? Нет, с комнатой все в порядке.
В отличие от вас, я - не любитель тишины…  давит на уши… 
КАТАРИНА. Вам было веселее, когда здесь бушевал Мартин?
ВЕРДЖЕРИО. Да, выбирать не приходится… Я знал, что разговор сложится тяжело… 
Но не думал, что настолько. Я не ожидал, что он… такой…
КАТАРИНА. Какой?
ВЕРДЖЕРИО. Он непохож на религиозного лидера.
КАТАРИНА. Мартин любит веселье. Он всегда был веселым, и если сейчас его юмор несколько мрачноват, так вы знаете, по какой это причине. А аскеза ему чужда. Он всегда любил жизнь.
ВЕРДЖЕРИО. Да,  я знаю, что школа  Лютера предпочитает служение людям служению Господу…  Неясным остается только один вопрос: как  же тогда определить взаимоотношения человека с Создателем?
КАТАРИНА. Так на это и существует вера.
ВЕРДЖЕРИО. Но можно ли познать веру? 
КАТАРИНА. Можно. Вера – это всего-навсего внутренняя готовность к добрым поступкам…
ВЕРДЖЕРИО. Да? (Пауза.) Что-то мы опять сбились на тему религии.
КАТАРИНА. Находиться в доме доктора теологии и не говорить о религии достаточно трудно…
ВЕРДЖЕРИО. Надо постараться… Чтобы самому не стать профаном.
КАТАРИНА. Он вам не понравился?
ВЕРДЖЕРИО. А как вы думаете? 
КАТАРИНА. Мартин бывает груб. Но если он бывает груб – это не значит, что он еретик…
ВЕРДЖЕРИО. Ересь действительно не определяется внешним обликом и манерами поведения. В том, что я сказал, нет никакого логического вывода, просто впечатление от общения.
Сверху медленно спускается Йонас. Он проходит в центр гостиной и останавливается. Пауза.
КАТАРИНА. Вы уже поговорили?
ЙОНАС. Да… Доктор очень устал. Сказал, что хотел бы отдохнуть, а к ужину он снова спустится в гостиную… Он передал, что был бы рад видеть за столом всех находящихся в доме. (Верджерио пытается что-то сказать, но Йонас не дает ему это сделать, обращаясь к нему.)  Особенно это касалось вас, господин кардинал. Доктор сказал, что желания вас обидеть он не имел, и надеется, что на этот раз беседа будет продолжена в самом спокойном ключе.
ВЕРДЖЕРИО. Да? А вдруг на этот раз я сам впаду в истерию? Разве это невозможно? Вы ведь меня совсем не знаете… Вдруг я подвержен падучей?
КАТАРИНА (внимательно смотря на него). Вы - нет.
ВЕРДЖЕРИО (отводит взгляд, усмехаясь). Вы что, видите людей насквозь?
КАТАРИНА (просто). Да. 
ВЕРДЖЕРИО. Это опасный дар…
	Пауза.
ЙОНАС (Верджерио, с улыбкой). Вы пытаетесь найти в нашей хозяйке свойства, присущие тем созданиям, которые так упорно преследуют ваши друзья-инквизиторы? Вы тоже считаете, что длинные красивые волосы – приманка дьявола? В таком случае, могу ли я задать вам, как жителю Авиньона и представителю святой религии, встречный вопрос? 
ВЕРДЖЕРИО. Я весь внимание.
ЙОНАС. Скажите, кто это построил мост через Рону, около любимого вашему сердцу города?
ВЕРДЖЕРИО. Вы имеете в виду Мост Дьявола? Это просто легенда.
ЙОНАС. Вы уверены? А может, трон дьявола переместился из Пергама? По мнению мастера, он сейчас находится в Риме…
ВЕРДЖЕРИО. Я прекрасно осведомлен о мнении господина Лютера на этот счет. Я еще раз повторю, если вы меня плохо расслышали: дьявол не строил никакого моста через Рону, это легенда.
ЙОНАС. А возможность предрекать будущее и видеть насквозь – это реальное свойство ведьм. Не так ли? Вы ведь об этом подумали, задавая вопрос госпоже Лютер?
ВЕРДЖЕРИО. Вовсе нет…
ЙОНАС. Тогда вам просто понравились ее глаза? 
КАТАРИНА. Господин пастор, не надо говорить обо мне в третьем лице. Я сама могу постоять за себя.
ЙОНАС (Катарине, быстро). Я не хотел вас обидеть. Просто думаю, что подобные мысли, ежели они посетили господина кардинала,  недостойны поведения католического священника. (Верджерио, со смехом.) Согласно Писанию, вам стоило бы вырвать тогда свой глаз.
ВЕРДЖЕРИО (вставая). С вами невозможно разговаривать. Вы повсюду ищете подвох.
ЙОНАС. Мы многому научились у вас.
ВЕРДЖЕРИО. Вы бы лучше учились  у своего мастера. Судя по вашему настроению, вы не очень-то остались довольны своим общением?
ЙОНАС (громко). Доктор Мартинус – величайший из тех, кто когда-либо нес нам слово Божие! Благословение и слава и премудрость и благодарение и честь и сила и крепость во веки веков! Аминь! 
ВЕРДЖЕРИО (Катарине). Я, пожалуй, пойду.
КАТАРИНА. Пастор, вы на самом деле находитесь под таким впечатлением от встречи с доктором?
ЙОНАС. Могу ли я находиться под каким-либо другим впечатлением?
ВЕРДЖЕРИО (около выхода из гостиной). Простите, пастор, я не хотел бы вам грубить, но вы неестественны. Я вам не верю. (Выходит.)
	Пауза.
ЙОНАС (вслед Верджерио, громко). Я и не прошу мне верить!
КАТАРИНА. Я вижу, вы действительно расстроились после разговора с Мартином?
ЙОНАС. Да… Но все равно он -  человек огромной мудрости и силы воли… Я горжусь, что мне все же посчастливилось с ним встретиться… Сегодняшний день я запомню надолго. (Внезапно покачивается и падает в обморок.)
КАТАРИНА (кричит). Филипп! Филипп!
ФИЛИПП (появляется в гостиной). Что такое? (Видит распростертого по полу Йонаса.) Что с  ним?
КАТАРИНА. Филипп, помоги мне  перенести его… туда, на скамью…
	Переносят Йонаса на скамью.
ФИЛИПП. Странно, такой крепкий молодой человек… ну, ну, вроде бы, все в порядке… Вот мы уже и приходим в себя.  
КАТАРИНА (Йонасу). Как вы?
ФИЛИПП. Хотите пить? 
ЙОНАС (приходя в себя). Нет…
ФИЛИПП. Что ж вы, молодой человек, в обморок грохнулись-то? Не расшиблись? Что-то нетвердо вы на ногах стоите…
ЙОНАС (с трудом). Все  нормально…
Сверху слышен голос Лютера: “Филипп! Филипп!”
ФИЛИПП. И так всегда! Филипп, Филипп! Но просто так Филиппа не зовут, зовут только тогда, когда уже деваться некуда… прямо как Спасителя…
КАТАРИНА. Так ты должен радоваться  этому!
ФИЛИПП. Я и радуюсь… Только вот кого звать мне? И кого будете звать вы, когда и я преставлюсь?
ЙОНАС (с трудом). Лютер…
КАТАРИНА. Я посижу немного с ним.
ФИЛИПП. Не смею прекословить… (Выходит.)
ЙОНАС. Госпожа Лютер…

Сцена 7

Катарина садится в изголовье Йонасу.
КАТАРИНА. Как вы? (Кладет руку ему на лоб.)
ЙОНАС. Уже лучше.
КАТАРИНА. Вы всегда были слабы здоровьем?
ЙОНАС. Вовсе нет. Наоборот, я никогда не болею.
КАТАРИНА. Выглядите вы действительно достаточно крепким. 
ЙОНАС. Просто я давно не испытывал таких сильных чувств, как сегодня… Сначала встреча с вами… потом с господином Меланхтоном… с этим кардиналом… и, наконец, с вашим мужем… Для того, кто никогда не выбирался дальше своего Мёра – это довольно внушительная вереница впечатлений… 
КАТАРИНА. И какое из них было самым сильным?
ЙОНАС. Как приятно, когда вы держите руку у меня на лбу… Я и забыл, когда в последний раз со мной было такое …
КАТАРИНА. Как же так? Вы же сами говорили, что собираетесь жениться? Это была неправда, и вы все еще сторонник целибата?
ЙОНАС. Нет, просто я, как и все мы, когда-то был католиком. И, так же, как и все, испытывал неистовое томление плоти. Дух и плоть… Ваш муж говорил именно об этом… Я согласен с доктором - натужное смирение не может доставить Творцу никакого удовольствия, обычно оно оканчивается диким бунтом плоти, когда доходишь до такого исступления, что лучше просто умереть, чем пытаться справиться с ним… Иногда и я впадал в это состояние, и не знал, что делать и куда идти…  Но однажды я увидел сон. Ко мне слетелись ангелы и обступили меня. Они мягко шелестели крыльями,  вокруг разлился волшебный свет, и несказанная истома объяла меня... А потом я почувствовал, что избавился от всех тревог и  сомнений - меня словно оскопили … и когда проснулся, то перестал чувствовать томление… Я благополучно дожил свой век в монастыре, и был рад тому, что уходя в мир, делал это не по плотским соображениям, а по идейным… И теперь я совершенно свободен… И могу жениться… Если захочу. Я понял, что максимум, чего можно добиться простому человеку – это не сделаться рабом похоти…
КАТАРИНА. Рабом своего плотского чувства… Когда-то я тоже ушла из монастыря и стала доступна мирской жизни, я словно родилась заново… Все вокруг было таким странным, ярким и запоминающимся…  За мной начал ухаживать один парень, торговец кожами. Даже хотел жениться… А потом передумал - родители были против. И вот вдруг я узнала, что он всем вокруг стал жаловаться, что из-за меня потерял свои мужские способности… что ни к одной девушке он не испытывает желания, а виной этому являюсь я… наверняка это ему нашептали…
Замолкает и осторожно убирает свою руку со лба Йонаса. Пауза. Сверху спускается Филипп.
ФИЛИПП. Опять захотел пить… что с ним делать… просто маленький ребенок… и как у него еще хватает сил бузотерить? Неужели у нас больше не осталось смородиновой?
	Выходит из гостиной. Пауза.
ЙОНАС. И что же дальше?
КАТАРИНА. Как-то вечером он подкараулил меня в темном переулке, набросился и стал душить… кричал, что раз я ведьма, то только я могу своей силой победить его немощь… я подумала – Боже мой, и что я когда-то нашла в этом тупом чудовище, от которого теперь за версту несло страхом и мочой… Нет, об этом я подумала чуть позже, а тогда у меня перед глазами пошли черно-багровые круги, и свет мира стал рассыпаться передо мной, словно разноцветные стеклышки в детской мозаике… И единственное, что мне пришло в голову в последнюю секунду, так только прохрипеть, что я верну его утерянную мощь… если он отпустит меня… И он чуть-чуть отпустил меня, глупый кожевенник… и я изо всех сил сдавила ему… в паху… Теперь уже он скрючился от боли… я сбросила веревку с шеи, и с трудом прошептала – “Вот теперь к тебе вернется твоя проклятая сила... Хотя, если я сожму чуть сильнее, она не вернется к тебе никогда… сделать это?” О, как мне хотелось сделать именно так!.. (Пауза. Губы ее кривятся в усмешке.) И все же мы добрые христиане, не так ли? И не должны поддаваться чувству мести… и я отпустила его. (Пауза.) Самое смешное, что после этого к кожевеннику действительно вернулась его пресловутая сила… Народ стал шарахаться от меня еще сильнее… опять пошли шепотки про мое ведовство, и я уже чувствовала, как мои ноги ощущают ослепительный жар пламени… Мне стало сниться, как меня ведут на костер… И вот тут я действительно поняла, что такое отчаяние… (Пауза.) Вы спрашивали меня о том, возможно ли познать значение слова “никогда”… А можете ли вы почувствовать, как это, когда тебя сжигают? Я почти почувствовала… сначала от немыслимой боли у тебя порвутся голосовые связки… Потому что испытывая такую боль, не кричать нельзя… Ведь это та самая боль, о которой говорили “…что они кусали свои языки от страдания”… (Пауза.) А потом Кранах забрал меня к себе… и никто уже не смел пойти против мирской власти… А потом появился Мартин… И никто не пошел против власти духовной… (Замолкает.)
	Пауза.
ЙОНАС. Вы все еще боитесь?
КАТАРИНА. Мартин умирает… 
	Йонас приподнимается и гладит Катарину по волосам. Она приникает к нему.
ЙОНАС (обняв Катарину, тихо). Не бойся… не бойся… не бойся…
	Наверху стоит Лютер и молча наблюдает за сценой. Затемнение.

ДЕЙСТВИЕ   ВТОРОЕ

Сцена 8

Лютер один  в пустой гостиной.
ЛЮТЕР. Ну и где все гости? Как это называть? Приехали к старику Лютеру, а теперь разбежались по своим комнатушкам и дрыхнут? (Берет половник и начинает бить им по кастрюле.) Эй! Э-ге-гей! Э-ге-ге-гей! (Пауза.) Я понимаю, на улице снег, мороз… Но ведь в доме тепло, горит огонь… Здесь можно жить! Почему ж никто не сидит за столом и не ведет оживленную беседу? (Снова начинает колотить по кастрюле.) Катарина! Филипп! Куда вы все провалились?
	Из соседней комнаты появляется Филипп.
ЛЮТЕР (жалобно). Ну что такое, Филипп? Где мои гости?
ФИЛИПП. Положи половник.
ЛЮТЕР (покладисто). Кладу.
ФИЛИПП. И кастрюлю тоже.
	Лютер исполняет его просьбу.
Господин кардинал сейчас подойдет. Только… Я прошу тебя не буянить. Обещаешь?
ЛЮТЕР. Конечно. 
ФИЛИПП. Ты уверен?
ЛЮТЕР (прикладывая руку к сердцу). Филипп, можешь на меня положиться.
ФИЛИПП. Говори, говори, что угодно – я начеку. Но не буянь. Подумай о себе.
	Выходит, встречаясь в дверях с входящей Катариной.
КАТАРИНА. И что ты расшумелся? Можно подумать, в доме пожар.
ЛЮТЕР. Конечно, пожар. Пожар в моем сердце! Горят стропила, рушатся перекрытия, и только мы вдвоем с тобой, Катарина, стоим посреди пламени и дыма… и не ощущаем ни жара, ни гари…
КАТАРИНА. Ты опять чем-то недоволен? 
ЛЮТЕР. Что ты, Катарин, я доволен… Я счастлив, что ты рядом со мной… разве ты этого не знаешь?
КАТАРИНА. А почему ты так странно улыбаешься? Если ты недоволен, то мог бы быть более прям и откровенен. В чем дело?
ЛЮТЕР. Боже мой, что с тобой? Ты так возмущена, как будто я сказал что-то, что запятнало твою честь!
КАТАРИНА (вполголоса). Как мне все надоело! Не могу, не могу больше! Почему, почему я должна столько лет жить с тобой и все время выслушивать какие-то упреки? 
ЛЮТЕР. Упреки?
КАТАРИНА. Мартин, Мартин, сколько можно? У меня просто нет сил выносить все это…
ЛЮТЕР. Это?
КАТАРИНА. Не могу! (Быстро выходит.)
ЛЮТЕР (один). Ладно, Катарина, я буду молчать… Буду молчать, и даже постараюсь на тебя не смотреть, если тебе это неприятно… Я сделаю все, лишь бы только ты не плакала. Я не хочу, чтобы ты плакала. Только вот с гостями поговорю, можно? Ты ведь не будешь против, если я поговорю с нашими гостями? С кардиналом Верджерио… и с этим глупым пастором… из Мёра… 
Входит Филипп, неся подсвечники.
Филипп, а где пастор?
ФИЛИПП. Ему стало плохо. Упал  в обморок. Мы отнесли его в ту комнату. 
ЛЮТЕР. Как грустно… такой молодой, и такой слабый… Обморок – это признак того, что его мозг не справляется с кипящими в нем мыслями и желаниями, и на душе у него неспокойно… Ладно, пусть подойдет позже, когда станет лучше. А вот и наш друг – кардинал.
Входит Верджерио.
Проходите к нам, господин кардинал. Присаживайтесь. Обещаю, что на этот раз не стану поднимать шума.
ВЕРДЖЕРИО. Я не боюсь. Просто думаю, что мое присутствие не будет для вас очень приятным…
ЛЮТЕР. Ну что уж тут поделать… Но у нас сильные характеры, мы закалены в диспутах, и сможем держать себя в руках…
ВЕРДЖЕРИО. Я тоже надеюсь на это…
ЛЮТЕР. Как-то во время одного из диспутов мне крикнули в лицо: “Ворон! Нахохленный ворон!”… Я подумал тогда, что не только я бываю несносен… Некоторые доктора медицины говорят, что приступы раздражительности наступают потому, что люди не любят есть сладкое… Говорят, сладкое делает людей спокойнее. Не знаю, не знаю… А вы? Неужели вы всегда можете контролировать свои чувства? Утром мне так не казалось.
ВЕРДЖЕРИО. Да. Утром я немного понервничал… Долгая дорога… Этот неожиданный снегопад… Ваше внезапное появление… какой-то внутренний дискомфорт… 
ЛЮТЕР. Некоторые связывают парадокс нынешней зимы с наступающим концом света… Лично для меня этот свет вскорости действительно перестанет существовать, но я все же не думаю, что конец света близок… В свое время францисканцы хорошенько промыли нам мозги на данную тему, а я сделал логический вывод, что то, о чем так усиленно говорится, обычно не происходит… Нам, живущим  на земле, надо больше думать не о загробном существовании, а о земном. Филипп! Будь любезен, скажи Катарине, что можно подавать на стол.
Филипп кивает  и выходит. Лютер проходит по комнате, останавливается у окна.
Хорошо, что мы собрались вместе. Я всегда любил, когда за моим столом собирались  люди, разные и интересные… Именно поэтому я и не хотел бы сейчас впадать в религиозные дискуссии. За мою жизнь их было так много! Давайте лучше просто посидим, поговорим, выпьем немного вина и преломим  хлеб… В мире и согласии, несмотря на принадлежность к разным конфессиям… А если и возникнет дискуссия, то на какие-нибудь нейтральные темы. Например, можно поговорить о… булочках. Вы не против диспута о булочках?
ВЕРДЖЕРИО. Мне кажется, можно говорить и на любые другие темы, ежели, конечно, они будут протекать так же спокойно, как и предполагаемая дискуссия о булочках… 
ЛЮТЕР. Диспуты… Много лет назад, по дороге на диспут в Вормс я встретил простого немецкого крестьянина. Сломалась наша повозка, мы остановились посреди чистого поля, подошли люди, мы разговорились. Когда они узнали, что я Мартин Лютер и еду на встречу с императором, один из крестьян и сказал мне то, что я запомнил навсегда… Знаете ведь, несмотря на весь примитив простого народа, его устами глаголет истина… 
Входит Катарина, держа в руках поднос, на котором - блюдо с хлебом и несколько чаш. За ней идет Филипп. Он несет две бутылки вина.
ВЕРДЖЕРИО. И что же он сказал?
ЛЮТЕР. Он сказал – не надо вам ехать на диспут, господин доктор… Эти итальянцы - люди уж очень ученые, они вас непременно сожгут… Но не принимайте это на свой счет – просто воспоминание…
ВЕРДЖЕРИО. Не очень радостное…
ЛЮТЕР. Естественно.
ФИЛИПП (вынимает из бутылок пробки, потом достает свою записную книжку и чернильницу). Можно приступить к трапезе. Спасибо, Катарина.
	Катарина выходит. Пауза.
ЛЮТЕР. Приступим! (Наливает всем вина, берет в руки чашу. Верджерио, сидит, ни к чему не прикасаясь).  Вас что-то смущает?
ВЕРДЖЕРИО. Надо прочитать молитву.
ЛЮТЕР. Ну, это можно сделать и не вслух. Выпьем заздравную чашу и начнем разговор.
Пьет. Филипп и Верджерио не прикасаются к своим чашам. Лютер обводит их взглядом. Пауза.
Итак, если мы дискутируем не о булочках, так о чем же? О буднях и праздниках? О небе и земле? О книгопечатании и князьях? О молоке и коровах? Только как бы нам это сделать, чтобы незаметно для себя не перейти в богословский спор? Потому что, если я говорю о корове, то где-то в глубине памяти сразу начинают роиться воспоминания о том, как мы с Филиппом переводили Библию на немецкий. Я договорился с местным равви, и мы вместе пошли к мяснику. Мясник называл части говяжьей туши, потом равви произносил это на древнееврейском, а Филипп записывал… 
ВЕРДЖЕРИО. Действительно, вы же переводили Святое писание на немецкий… 
Говорят, что из всех переводов именно ваш наиболее популярен в народе. Интересно, почему?
ЛЮТЕР. Потому что у других не было Меланхтона! Филипп говорит и пишет по-немецки, как никто иной! Это не забубенный и невнятный говор селянина, это не выспренная и заумная речь испорченного университетом горожанина, это не мычание и не блеяние, выдаваемое за разговорный немецкий.  То, что пишет Филипп, понятно и крестьянину, и купцу, и монаху, и князьям!
ФИЛИПП. Мартин, хватит тебе…
ЛЮТЕР. Не ворчи! Я же говорю правду! 
ФИЛИПП. Правда в том,  что единственное, чего мы добились – это того, что за прочтение нашего труда и селянам и горожанам выкалывают глаза… Столько слепых, сколько сейчас можно встретить на дорогах нашей страны, нет, наверное, нигде… Поневоле думаешь об Апокалипсисе и о том, что мир бредет во тьме наощупь, и не видит перед собой обрыва…
ЛЮТЕР. Филипп, ты слишком мрачен… Я так не думаю. (Верджерио.) А вы?
ВЕРДЖЕРИО. Будет и Апокалипсис, и второе пришествие, и Страшный суд, и все то, что описано Иоанном в своем Откровении… В этом я не сомневаюсь.
ЛЮТЕР. Я тоже не сомневаюсь в этом, как и в том, что Иисус был евреем… Думаю только, что конец света настанет еще нескоро, лет эдак через пятьсот… Году… страшно подумать… в двухтысячном! Все на славу – новая эра, конец тысячелетнего царствования Антихриста…
ВЕРДЖЕРИО. Да, вас можно назвать оптимистом. 
ЛЮТЕР. Конечно! Я люблю жизнь! Я хочу прожить ее, не думая постоянно о каре Божией… Я ведь не нарушаю десяти заповедей, зачем же мне дрожать, ждать всех благ на небеси и убивать свою жизнь здесь, на земле?  Зачем быть постником и скоромником? Я люблю игры, безобидные развлечения! (Подходит к  висящим над камином рапирам.) Вы умеете фехтовать?
ВЕРДЖЕРИО. Даже не знаю… когда-то умел…
ЛЮТЕР. Я научился фехтованию в университете Эрфурта, и хотя там меня прозвали Философом, махать клинком я полюбил. Занятия продолжил в Виттенберге, где издавна практикуются фехтовальные уроки… Говорят, много лет назад там появился какой-то датский принц, который всем просто голову вскружил фехтованием… Надо же, появился какой-то датчанин, и канул в Лету, и ничего после себя не оставил, кроме того, что пристрастил студентов к холодному оружию… Как ему, наверное, было бы обидно знать об этом… Кардинал, так что, попробуем? Это учебные рапиры. (Протягивает Верджерио рапиру.)
ВЕРДЖЕРИО (беря рапиру). Мне кажется, что мы с вами пребываем в несколько разных категориях…  Я моложе… мне не хотелось бы играть в поддавки, а в ином случае у вас нет никаких шансов…
ЛЮТЕР (постукивая рапирой по столу). Итак?..
ВЕРДЖЕРИО (кладет рапиру на стол). Я не буду фехтовать.
ЛЮТЕР. Почему?
ВЕРДЖЕРИО. Я уже объяснил вам.
ЛЮТЕР. Ergo - вы не уверены в себе?
ВЕРДЖЕРИО. А… вот вы к чему ведете…
ЛЮТЕР. Конечно! Это не так просто – быть всегда абсолютно уверенным, постоянно появляются какие-то неучтенные детали… Вот так и я - я все время думал… Я думал: ну что, все дураки, а я один умный? Неужели все другие заблуждаются и заблуждались так долго? Как же я могу говорить то, что полторы тысячи лет до меня никто не осмеливался сказать, и не сомневаться в правильности этого?
ВЕРДЖЕРИО. Но другие теологи тоже имеют право сомневаться в верности вашего учения.
ЛЮТЕР. Да, конечно, имеют! Только не надо манипулировать догмами! Надо открыть Писание, как это делают простые люди, и прочитать то, что написано в нем! В нем, а не в тех немыслимых канонах, которые возникают тем больше, чем дальше истина удаляется от Писания! Да, если бы не было простых людей, врачей, художников и мирян, истина была бы растерзана этими самыми теологами как овца волками!
ФИЛИПП (отвлекаясь от своих записей). Не будем отвлекаться от основной темы дискуссии. Мы говорили о булочках.
ЛЮТЕР. Ну конечно же… булочки… булочки. Кардинал, какие вам нравятся булочки? 
ВЕРДЖЕРИО. Простите?
ЛЮТЕР. Ну да… булочки… Филипп верно поправил нас. Мы опять отклонились от темы. (Берет бутыль, наливает вино в чашу.) Я всегда любил запах свежего теста, запах свежеиспеченного хлеба… Хотя, видите, все прелести имеют свою обратную сторону – я выползаю из формы, предписанной мне Господом, как тесто из бочки… А вот вы опять ничего не едите. (Пьет.)
ВЕРДЖЕРИО. У меня совсем нет аппетита…
ЛЮТЕР. Всегда?
ВЕРДЖЕРИО. Нет… Хотя ем я действительно немного… у меня не выработалось привычки переедать. А ведь все – дело привычки, не правда ли? Мне нравится умеренная жизнь, мне не тяжело вставать к заутрене… ехать много верст по бездорожью… питаться скромно и без излишеств… 
ЛЮТЕР. Да вы святой, господин кардинал!
ВЕРДЖЕРИО. Нет, просто не все подвержены искушениям плоти… Многие достаточно спокойно относятся к тяготам жизни. 
ЛЮТЕР. Но есть и те, которые ханжествуют – вот чего я терпеть не могу! Если ты свят – честь тебе и хвала, а если нет – ради всего святого, не лезь в религию, займись торговлей! Опять-таки, я не против купли-продажи, это вещь необходимая! Можно и нужно покупать по-христиански, ибо продукты есть дары Бога, который доставляет их из земли и оделяет ими людей! Но нельзя торговать в храме! Иисус в свое время выгнал торговцев из храма, а прошло не так уж много времени, и… 
ВЕРДЖЕРИО (перебивая). И где вы видите торговлю?
ЛЮТЕР. Да нынешняя церковь пропитана ею насквозь! И индульгенции, и инквизиция впрямую связывают Богово и Кесарево! Денунцианты получают за доносы пятую часть имущества обвиненного! Занимаясь денунциацией, во славу Господню люди продают свою совесть за золото!
ВЕРДЖЕРИО. Не согласен! Инквизиционные процессы идут потому, что снова появились те, кто крушат церкви и уничтожают иконы! Опираясь на ваши работы, между прочим!
ФИЛИПП. Мы с этим не согласны… Идолов надо убивать в своем сердце, а кто крушит камни – сам идолопоклонник.
ВЕРДЖЕРИО. Тем не менее, именно ваше учение спровоцировало мятеж! А потом сжигаются тысячи деревень и уничтожаются сотни тысяч крестьян! Князья вешают ваших лидеров… 
ЛЮТЕР. А эти лидеры объявляют меня предателем! И потому, что я против мятежей! Мятежи не бывают от разума, они навеяны дьяволом, самым первым смутьяном мира, и вся тяжесть бунта обрушивается не на виновных, а в первую очередь на невинных! Вот если бы весь мир состоял из истинно верующих, то не нужно было бы ни князей, ни королей, ни меча, ни усмирения…
ВЕРДЖЕРИО. Так начиналось все не с меча! Ваш друг Амсдорф  написал трактат, не больше ни меньше - “О вреде добрых дел”! А Эразм Роттердамский? Его труды - это просто компрометация святой веры!
ФИЛИПП. Эразм не смог бы ничего сделать, если бы у него не было достаточно поводов для этого. И в первую очередь вам надо винить самих себя: все, что разрушается – разрушается не просто так. Оно становится слабым. 
ЛЮТЕР. Если бы лютеранство не было верным, оно не заимело бы стольких последователей. А что касается Эразма, я понимаю, о чем вы говорите… В свое время мне нравились его работы, но потом моя симпатия к нему стала убывать. Он действительно излишне насмешлив и не придает должного значения Христу… Человеческое у него явно преобладает над Божеским…
ВЕРДЖЕРИО. Поэтому Рим и жаждет единства всех христиан, чтобы не возникало основ для смуты.
ЛЮТЕР. Ха! Не смешите меня! 
ФИЛИПП. Булочки! (Пауза.) Не будем касаться Рима, это очень опасная тема… Мы опять сорвемся на крик…
ВЕРДЖЕРИО. В древнем Израиле тоже постоянно дискутировали об Иисусе.
ЛЮТЕР (с некоторым трудом). Иисус - не папа!  Хотя у папы, конечно же, есть возможность уподобиться Спасителю и стать не просто его наместником на земле. Для этого нужно не так уж много – всего-навсего взойти на крест и взять все грехи людей на себя… (Смеется.) Он, наверное, этим и занимается, но весьма в своеобразно  форме… И я сомневаюсь, что он выйдет к такому же финалу, как Господь наш…
ВЕРДЖЕРИО. Скажите, вы изливаете свою злобы потому, что вы против папской курии, или вы противостоите целиком католичеству?
ЛЮТЕР. Я не отделяю одно от другого. Богатства римской церкви нажиты не по Писанию.
ВЕРДЖЕРИО. Вы неубедительны…
ЛЮТЕР. Ну да… Император Карл Пятый тоже как-то сказал, что его я едва ли смог бы обратить… 
ВЕРДЖЕРИО. Я понимаю, вы намекаете на индульгенции… Я тоже считаю, что та форма, в которой сейчас проходит их продажа, неверна, хотя сама идея искупления практикуется издревле.
ЛЮТЕР. Да уж конечно, неверна! Вы не были знакомы с субкомиссаром Тецелем? Вот кто воистину  послужил делу Господню и возвел идею искупления во главу угла!  Это ведь его речи: “Едва только деньги христианина звякнут в моей кассе, душа его грешного папаши тотчас же выпорхнет из чистилища!” А после того, как он увозил из очередного ограбленного города свое черное золото, как проникновенно он вздыхал: “Наконец-то я уверен в спасении этих грешников, и мне не надо больше натирать за них мозоли на коленях!” Какое свинство! Какой неприкрытый цинизм!
ФИЛИПП. Булочки!
ЛЮТЕР. Конечно! Булочки!
	Пауза.
ВЕРДЖЕРИО. Да…  Булочки… (Резко.) А может, господин Лютер, все же бросим все эти недоговоренности и определим свои позиции в отношении Веры и Господа?
ЛЮТЕР (вставая). Давайте! Так вы утверждаете, что знаете Бога? А в него можно именно, только верить! И дело вовсе не в индульгенциях! Я просто не понимаю, вот этой самой головой не понимаю -  какие могут быть гарантии небесного оправдания?  На них можно только надеяться! И  самое главное – вы нетерпимы! Я могу болтать ерунду, но я не стану сжигать вас! Я выслушаю ваше мнение, и буду с ним спорить! 
ВЕРДЖЕРИО. Мы тоже терпим! Мы все время проводим дискуссии, и только с вами не смогли найти общего языка!
ЛЮТЕР (собираясь с силами). Еще бы! Пресловутый Вормсский эдикт – просто памятник вашему терпению! (Закрывает глаза и цитирует по памяти.) “Не давать вышеуказанному Лютеру ни постоя, ни приюта, ни пищи, ни питья, ни лекарства, а его сообщники, покровители, приверженцы и последователи также должны по воле императорский низлагаться, арестовываться и лишаться имущества! Сочинений Лютера чтоб никто не продавал, не покупал, не читал, не держал в доме, не переписывал, не печатал и не дозволял печатать другим!” (Открывает глаза.)  Да меня обложили, как бешеную собаку! Меня предали анафеме! (Последние слова Лютер произносит с большим трудом.)
ВЕРДЖЕРИО. И вы говорите, что вы терпимы?! А разве ваше аутодафе в Эльстере – не памятник нетерпимости? Вы сожгли папскую буллу! Что это иное, как не  анафема папе, не объявление войны Риму?! Да и причем тут Рим и папа? Вы, господин Меланхтон, сами сказали, что именно ваши, немецкие князья выкалывают глаза протестантам-немцам, чтобы те не могли читать Библию на вашем же, немецком языке, они вешают, они сжигают! И все это происходит из-за вашего же учения, из-за того, что вы появились на свет! Вы сами хотите войны, вы и никто другой!!!
ФИЛИПП (кричит).  Хватит!!! 
Пауза. Филипп отходит в сторону. Лютер весь как-то обмяк, уронил голову на руки. Входит Катарина. Подходит к Лютеру. Пауза. 
КАТАРИНА. Мартин! Как ты? (Пауза.) Мартин, ты меня слышишь?
Пауза. Из боковой двери появляется Йонас. В руках у него ворох бумаг.

		Сцена 9

ЛЮТЕР (медленно поднимая голову). А, это вы, добрый пастор? Пришли причащать меня? Вы знаете, я, кажется, передумал умирать… Оказалось, у меня еще есть дела на этом свете…. 
ЙОНАС. Да, а у меня появились сомнения в том, смогу ли я принять последнюю исповедь и дать причастие... вам… Я не скажу ничего неожиданного ни для кого … кроме, разве что, господина кардинала… но я не знаю, как теперь называть этого человека! (Показывает пальцем на Лютера.)
ФИЛИПП. Вы что, сильно ударились головой, когда падали?
ЙОНАС. Да нет… просто не могу молчать! Там, где созидается храм Господень, нет места жуликам и шарлатанам… Fiat justitia pereat mundus!
ВЕРДЖЕРИО. Вы что, опять за свое? 
ЙОНАС. Спокойно, господин кардинал… То, что я скажу сейчас, интересно в первую очередь именно вам. (Идет по комнате.) Как они непонимающе смотрят на меня! Какими недоумевающими выглядят! Мне просто смешно смотреть на вас, господа, хотя вы и вправду должны быть неплохими актерами, раз создали такой чудовищный заговор! Ну, хорошо, если все молчат, то говорить буду я, а если что не так, вы меня поправите. Итак…
ВЕРДЖЕРИО. Постойте, пастор. Мне кажется, то, что вы собираетесь изречь, недостойно глаголу честного христианина, как бы он не называл себя – католиком или лютеранином… 
ЙОНАС. Прекратите, кардинал. Я понимаю, почему вы перестали быть инквизитором… У вас просто кишка тонка. И сюда вы приехали именно поэтому! Вам нужен кто-то, кто укрепил бы вашу суть! Вы размыты, вы неестественны, вы слабы, вы просто смешны в своих метаниях! Но мы, мы слеплены из другого теста, я уверен, что скоро придет час, когда мы сами начнем бить вас, мы не будем смиренно ждать, пока нас поведут на бойню… Мы поднимемся, везде, в Нидерландах, во Франции, в Ирландии... 
ФИЛИПП. Пастор, вы не на проповеди. Вернитесь к основной теме.
ЙОНАС. Вам тоже стало интересно, господин Филипп? Тогда действительно,  вернемся к нашей основной теме, ибо она крайне прелюбопытна. Итак: все знают, что я находился в этой вот комнате. Комната эта не предназначена для приема гостей. Но вот сегодня гостей оказалось чуть больше, чем обычно, и я волею судьбы, не могу сказать иначе, оказался в ней. 
КАТАРИНА. Вас внесли, если быть точнее.
ЙОНАС. Может и так. Но суть не в этом. Я почувствовал себя лучше, встал с кровати, и случайно  - хотя уверен, что и это было перстом судьбы, пошатнулся и ударился плечом о стенной шкаф. Плечо болит до сих пор. И вот, как в бабушкиных сказках, открылась дверца, а там…
ФИЛИПП. Подождите, пастор!
ЙОНАС. О нет, господин Филипп! Я не собираюсь молчать, ибо все то, что узнал я, должно быть известно всем! И чтобы заставить меня замолчать, вам придется убить меня! Думаю, это вам не удастся – я моложе и сильнее, а присутствие кардинала сделает вашу попытку, ежели таковая будет иметь место – путем на эшафот!
ФИЛИПП. Да ради Бога, зачем нам убивать вас. Продолжайте.
ЙОНАС. Вот… И из шкафчика выпало что-то… Я хотел было положить это нечто на место, на нижнюю полку этого шкафчика, но словно кто-то шепнул мне – посмотри, что это такое! 
ЛЮТЕР. Дьявольское наущение?
ЙОНАС. Я не стал бы так шутить на вашем месте, господин. 
ЛЮТЕР. Да бросьте вы…
ЙОНАС. Еще неизвестно, по чьему наущению действовали вы. Итак – смотрите! (Достает из вороха бумаг один лист.) Вот линогравюра. Датирована она годом 1520-м от рождества Христова… Изображен на ней… Да, доктор Мартинус Лютер.  Он еще молод, ему всего под сорок. А вот другой портрет, и тоже доктора Лютера, но чуть более поздний, всего год разницы. Не правда ли, есть что-то общее, хотя появились баки и борода… Период Вартбургского заточения. Доктор Лютер якобы прятался тогда от католического гнева после событий в Вормсе. Кое-что показалось мне странным, и я снова нырнул в пресловутый шкафчик. Я понимаю, любопытство – грех. Но ведь я не ожидал найти на этой нижней полочке ничего предосудительного! А там – письма… Да, читать чужие письма совсем нехорошо, но ведь я надеялся, что там могут быть те неизвестные мне плоды мудрости, которые оказались забыты, и мне предстоит сделать их известными благодарному человечеству!  А что я вижу? (Достает другой лист.) Смотрим - послание коменданта Вартбурга господину Меланхтону. Датировано тем же 1521-м годом. Именно то время, когда господин Лютер скрывался… Скрывался? Смотрим в письмо… Где же это?  А, вот… “Мартин Лютер найден мертвым в рудничном забое. Он заколот шпагой”. (Поднимает глаза.) Он заколот шпагой!!! Все помнят, как на доктора напали около Вартбурга, отряд рыцарей-разбойников. Все помнят что Лютер вдруг пропал. Какая суматоха поднялась тогда в протестантском мире… А потом он вдруг объявился снова, в самом Вартбурге, правда, в несколько видоизмененном виде. Но кто обратил на это внимание, когда все его друзья, и присутствующий здесь господин Меланхтон воссылали хвалу Господу за чудесное спасение мастера! Говорили, что нападение рыцарей – всего-навсего инсценировка, чтобы спрятать гонимого теолога. И ведь все  в это поверили! (Достает другой лист.) Но посмотрите, вот еще портрет, посмотрите, господин кардинал, здесь вы увидите сходство гораздо более явственное, чем то, которое наблюдается на этих двух. Подписано – смотрите – Йорг Людер…. Какое странное сходство между этим господином и доктором Лютером… И фамилии похожи… И все бы хорошо, да только дата весьма любопытная. Вот, восемнадцатый год. И где больше сходства? Здесь? (Поднимает первую гравюру.) Или здесь, три года спустя? (Поднимает вторую.) Вам еще неясно?  Что ж, тогда надо достать еще одно послание… Отвратительно читать чужие письма, но терять мне уже нечего... Итак – еще одно письмо господину Филиппу. Подписано именем Альбрехта Дюрера. Читаю: “Получил ваше известие о том, что доктор Лютер умер. Какое несчастье! Кто же теперь будет так ясно излагать нам святое евангелие? Помогите мне достойно оплакать этого человека,  исполненного духа Божиего”. 
	Пауза. Йонас подходит к Лютеру.
А теперь, господин кардинал, посмотрите на этого человека и вспомните все его речи в течение сегодняшнего дня? Преисполнен ли он духа Божиего? Нет, это не Лютер. Лютер… Лютер мертв, он убит, а все, что последовало потом – чудовищная фальсификация! 
	Пауза.
Еще доказательств? (Достает еще один лист.) Хорошо, вот еще одно письмо, на этот раз некоего господина Шварца господину Филиппу…
ФИЛИПП. Не надо… Этого показывать не надо.
ЙОНАС. Хорошо. Действительно, достаточно и этого. (Убирает лист.) Итак, господин Йорг, господин Филипп, госпожа Катарина, кто из вас сможет сказать, что все сказанное мной – неправда? (Обводит всех взглядом и выходит, хлопнув дверью. Пауза.)
ФИЛИПП. Да… дух истины болезнетворен, ибо истина нелестна…
КАТАРИНА. Тогда ходило много слухов. Я помню, кто-то клялся, что видел распятого Лютера.
ЛЮТЕР. Видишь, Филипп… все тайное становится явным. Твой гениальный план рухнул в самом конце… А все потому, что ты слишком хотел, чтобы Лютер был жив, ты был слишком увлечен этой идеей и мечтал ввести его в сонм ныне живущих богов… Но сделал простую логическую ошибку… ты слишком жалел о том, что связано с настоящим Лютером, и не уничтожил доказательства его смерти… 
ФИЛИПП. Я просто забыл о них… И думать не думал, что эти письма и гравюры могут существовать… Хотя… их можно попробовать уничтожить и сейчас…
КАТАРИНА (смеется). Напасть на пастора? Уничтожить его? И господина Верджерио заодно с ним?  
ЛЮТЕР (с трудом). Мне все равно… Я никогда не хотел стать великим, мне было достаточно быть тем, кем я был… простым горожанином из Мёра… и я пошел на все это только из-за тебя, Филипп… Ведь мы были друзьями… росли вместе… И я был немного, совсем чуть-чуть похож на Мартина… Все толстые немцы похожи друг на друга… Бедный Филипп... Умру ли я без отпевания и труп мой зароют в землю, как падаль, а потом выроют и бросят в реку – мне это во благо… Я умру, умру не сегодня - завтра, а  вот что будет с тобой? И с той дьявольской игрой, которую ты затеял?
ФИЛИПП (в отчаянии). Неужели я все-таки ошибся? КАТАРИНА (жестко). Конечно, ошибся. Ты всегда был самоуверен, Филипп, разве не так? Вспомни, я приводила тебе слова Мартина о том, что и так Церковь существует везде,  где только сказано Слово Божие, потому она и именуется Царством Веры, что Ее глава невидим и в него можно только верить… Но тщетно - ты посмеялся надо мной и захотел создать живого Бога… ФИЛИПП. Просто… мое горе после смерти Мартина… Я хотел… (Замолкает.)  КАТАРИНА. Да, Филипп! Ты хотел превратить церковь в видимое царство, а это есть заблуждение. Вера не может иметь иного главу помимо Христа, и бедный Йорг оказался всего лишь временной и ненужной заменой Истине!ФИЛИПП. Что же теперь делать? Что?	Пауза.ЛЮТЕР. Найди себе нового Лютера…ВЕРДЖЕРИО. Боже мой! Я не могу поверить своим ушам! (Лютеру.) Вы… вы не Лютер?ЛЮТЕР. Увы… юнкер Йорг Людер, к вашим услугам… У нас в Мёре все Людеры…ВЕРДЖЕРИО. А как же… как же  ваши работы? ЛЮТЕР (Катарине). Он что, издевается над нами? Находясь в Виттенберге, рядом с Меланхтоном, Бугенхагеном и Штаупитцем…ВЕРДЖЕРИО. А ваши выступления?КАТАРИНА. О да, Йорг пытался выступать. После долгих занятий риторикой. ЛЮТЕР (криво улыбаясь.). К сожалению, мои речи не пользовались успехом… Поэтому я перестал выступать на людях.КАТАРИНА. Ну да - Йорг говорил все то же, что и Лютер, все то же самое, те же слова… но вот колдовской силы Мартина у него не было… И выступления пришлось прекратить.	Пауза.ФИЛИПП. А сейчас я остался совсем один…  Нет ни Штаупитца... Ни Бугенхагена… А теперь вот и мой последний оплот оказался разрушен…ВЕРДЖЕРИО (встает. Тихо). Я должен как-то это осознать… (Выходит на улицу, покачнувшись.)КАТАРИНА. Господин кардинал! Там снег и ветер! Вы замерзнете! Оденьте хотя бы шапку… 
 Сцена 10

ЛЮТЕР. Пусть остынет… ничего с ним не будет, подышит свежим воздухом и придет обратно.
КАТАРИНА. Нет, надо вернуть его. Только пойду оденусь. (Идет к двери. Останавливается. Ни на кого не глядя.) А может, все еще можно исправить? (Выходит.)
ЛЮТЕР. Ну что, Филипп? Тебе не смешно, как все заканчивается? Никто ведь и представить не мог, что так произойдет… Сжились со своими ролями… Я почти стал Мартином… То есть, нет, я просто стал иногда забывать, кто я есть на самом деле… Хотя я никогда не смог  бы стать им по-настоящему… Да что ты так расстроился? Что, думаешь, для того, чтобы стать живым Богом действительно нужно Божеское откровение? 
ФИЛИПП. Ты жесток.
ЛЮТЕР. Да ладно… Мне просто смешно – ты, я, Мартин, мы все начинали жизнь одинаково, как сотни других немецких детей. Такое заурядное начало пути, сначала детство – церковная школа, потом юность – либо университет, либо монастырь… Но таких, как я  - сотни тысяч, таких, как ты – извини – единицы, а Мартин… Мартин был один… и как только я решился стать им?
ФИЛИПП. Просто сейчас апостолы еще нужнее, чем раньше…
ЛЮТЕР. Вот-вот, именно это ты и сказал той ночью, когда пришел ко мне домой с известием о смерти Мартина … И я, воспламененный твоим красноречием, захотел стать апостолом… А ведь это гордыня, Филипп…
Пауза.
Знаешь, мне сейчас кажется, что если б Мартин остался в живых, он бы проделал именно тот путь, что прошел я… 
Начинает медленно подниматься наверх.
ФИЛИПП. Стал бы таким же толстым и безобразным? С одышкой, камнями в почках, вечно раздражительный и с отвращением к беспокойству? Ты сошел с ума.
ЛЮТЕР. А мне кажется, что это так… А что –  мне все это время грозила смерть от кинжала, или яда, или инквизиторского костра, точно также, как и настоящему Мартину… когда он был жив… 
ФИЛИПП. Да, ты не выступал публично… но даже когда ты говорил за общей трапезой, меня переворачивало… Не смеши меня, Йорг. Ты не Мартин.
ЛЮТЕР. Ты даже не пытаешься утешить меня… А я и сам уже не знаю, какую жизнь прожил я, а какую – Мартин вместо меня. (Останавливается.) Почему я позвал пастора? Наверное,  захотел вернуться в свое первоначальное состояние, к истокам, если можно так выразиться…  Вспомнил, что родился в Мёре, и мне так захотелось, чтобы в последний путь меня провожал человек с родины…
ФИЛИПП (медленно поднимается с места). А пришел этот неутомимый искатель истины…
ЛЮТЕР. Его можно понять. Он разочарован… А я вот тоже разочаровался, разочаровался во всем, поэтому и заставил Катарину бросить Виттенберг и уехать сюда, в чем мать родила… Я всегда хотел умереть на родине, пусть это звучит для тебя пошло и банально… (Улыбается.) И я не хочу умирать под чужим именем. Пускай и  именем гения… Вот мои желания и сбылись. А тебе суждено только мучение… знать, что все твои потуги оказались тщетны… 
	Заходит в свою комнату. Останавливается.
Филипп, да тебе просто-напросто надо плюнуть на свой Виттенберг, и остаться здесь, чтобы провести остаток жизни на нормальном воздухе… Здесь и жить легче, и умирать легче. Не то, что там, в этом захолустье духа, пресыщенном университетской псевдо-значимостью… Какой глупец, не может довериться мне хоть раз в жизни…
	В комнату входит Филипп.
ФИЛИПП. Я понимаю тебя… Но бросить все и оставить свое детище я  не могу… Видишь, а на самом-то деле ты и умнее, и сильнее меня…
	Пауза.
ЛЮТЕР. Филипп…
ФИЛИПП. Мы встретимся, встретимся с соизволения Господня, когда ему потребуется очередной ученый…
ЛЮТЕР. Филипп, Филипп… мой верный друг… жаль, что я недостоин этого звания… звания друга такого человека, как ты… наверное, ни у кого не было и не будет такого друга… А я… я всего-навсего жалкий грешник… собирающийся узреть мир иной… Как мне хотелось жить без греха… Как это хорошо, когда человек любит целомудрие всей своей душой, когда он просветлен целомудрием… Таких мало… может, только Франциск Ассизи… Хотя он так плохо кончил… (Смеется.)
ФИЛИПП. Перестань, Йорг…Ты хочешь быть без греха, но у тебя и нет ни одного настоящего греха. Что ты возишься со своим легким прихрамыванием и всякий пустяк возводишь во грех? Другое дело я – я заварил эту кашу, и ее долго теперь не расхлебать – и здесь, и на небесах… (Филипп достает свою записную книжку и просматривает свои записи).
ЛЮТЕР. Небеса… Я не хочу умирать… Там, на небесах, не смеются… Я не хочу туда…
Пауза. Филипп  внимательно смотрит на Лютера.
ФИЛИПП. Послушай, странное дело… Ведь мы в Эйслебене? Мы ведь не в Виттенберге?
ЛЮТЕР. Филипп, ты чего?
ФИЛИПП. Подожди. Йорг! Все наши архивы в университете, так? Может, у меня что-то с головой, может, я что-то не успел записать… но я не помню, чтобы я привозил сюда те письма, которые нам показывал пастор… и эти портреты… Откуда они? Может, я достаточно быстро старею, и память моя не так крепка, как раньше, но мне кажется… что со мной… откуда, откуда все это взялось? (Кричит.) Катарина! Иди сюда!
ЛЮТЕР. Филипп, у тебя галлюцинации. Откуда-то же взялись эти бумаги…
ФИЛИПП. Йорг, Йорг… ну ты же сам сказал, что ничего с собой из Виттенберга не взял! А зачем мне  было везти сюда эти документы? Зачем, подумай? Понятно, что прошло много времени, мы много переезжали, постоянно возили с собой какие-то бумаги, работали по всей Германии… Но подумай сам – откуда здесь, в Эйслебене этому взяться? Не в Виттенберге, не в Лейпциге, а здесь?
	Появляется Катарина.
КАТАРИНА. Что случилось?
ФИЛИПП. КатаринаⰬ где этот пастор? Из Мёра? Как его там? Йонас!
КАТАРИНА. Не знаю…
ЛЮТЕР. Да он ушел. В свой Мёр, прямиком.
ФИЛИПП. В такую метель?
КАТАРИНА. Да, это вряд ли…
ФИЛИПП. Где же он?
ЛЮТЕР. Ну, тогда бродит вокруг дома вместе с кардиналом и чинно так беседует… Теперь тема для дискуссии у них есть…
ФИЛИПП. Надо вернуть их обоих! Я хочу знать правду, и я ее узнаю! Катарина!
КАТАРИНА. Я уже иду… Филипп, помоги мне разжечь фонарь
ФИЛИПП. А не принес ли он часом эти письма с собой? А если принес – то по чьему поручению?
ЛЮТЕР. Заговор папистов… я так и знал…
ФИЛИПП. Йорг, может, я и старею, но память у меня еще не отшибло! Я клянусь памятью Мартина, - быть такого не может, чтобы эти письма хранились в этом доме! И именно в этой комнате! И в том шкафу!
ЛЮТЕР. А если он не папист, значит, черт, своей собственной персоной.
ФИЛИПП. Мартин, я не шучу! Я действительно хочу знать – откуда взялись все эти бумаги.
КАТАРИНА. Сейчас узнаете. Вы ведь в состоянии немного подождать? Помоги мне, Филипп.
ФИЛИПП. Я узнаю все! Подожди меня, Йорг!
	Катарина и Филипп уходят.
ЛЮТЕР. Подождать?.. Не знаю, не знаю…
	Затемнение.

Сцена 11

Двор дома Лютера. Верджерио сидит на земле возле стены дома. Его немного занесло снегом. Появляется Катарина с зажженным фонарем.
КАТАРИНА. Господин кардинал! Что вы? Зачем вы так? Пойдемте в дом!
ВЕРДЖЕРИО. Кто вы?
КАТАРИНА. Что с вами?
ВЕРДЖЕРИО. Кто вы?
КАТАРИНА. Я Катарина…
ВЕРДЖЕРИО. А может, вы тоже не Катарина? Вы ведь видите, что все, что казалось правдой есть ложь, великий Лютер – это всего-навсего старый, боящийся смерти бюргер, Филипп – лже-пророк, а я… я – нет, я не светлейший римский кардинал, а запутавшийся в тщетных своих исканиях простой итальянский священник Пьетро Боэтти из поселка Верди. А кто же вы? Вы - не Катарина…
КАТАРИНА. Пусть так, господин кардинал, но ведь можно об этом поговорить и дома…
ВЕРДЖЕРИО. Нет, не смотрите на меня! Вам нельзя смотреть на людей… 
КАТАРИНА. О чем вы?
ВЕРДЖЕРИО. Ваш взгляд… Он прожигает насквозь! Вот только смотрите вы не на того! Так надо было смотреть на Йорга! И на Меланхтона! Почему вы тогда не смотрели на них, ведь то, что они задумали - преступление! Куда вы смотрели тогда?
КАТАРИНА. Вставайте, господин кардинал, вы простынете…
ВЕРДЖЕРИО. Кто вы?
КАТАРИНА. Я Катарина!
ВЕРДЖЕРИО. Может быть… Может, здесь вы и Катарина… Но кто вы там?
КАТАРИНА. Ох, горе…Видать, действительно, скоро конец света… С ума сейчас сходят, как по воду ходят… Идемте, кардинал, идемте… Сходить с ума можно и в доме… 
ВЕРДЖЕРИО. Не надо, госпожа Катарина… Я хочу остаться здесь… Я хочу замерзнуть… Если то, чему я противостоял столько лет оказывается ничем, то, за что я боролся, осмеяно… Все бесполезно, и все пусто… Я верил - все, что ни делается Господом –  к лучшему, и на нашем противостоянии с лютеранством вырастет новая, светлая и чистая религия, не подверженная рже и коросте… Но нет, все, что говорят лютеране о Риме – правда, а то, что говорят о себе – ложь… И некуда пойти, и не к кому обратиться, и все - суета и тлен  и всяческая суета... 
КАТАРИНА. Господин кардинал, но вы ведь священник… и может, именно вам Господь дал такую судьбу, дал для того, чтобы  донести Слово Божие верующим… Ведь не может человек жить без Веры, и всегда ему в помощь придут апостолы, несущие Слово и не останавливающиеся ни перед какими бедами, потому что их разум и их сердце обращено к небесам… Может, и вы станете таким апостолом? Вы же сильны духом, вы обладаете пытливым умом. Я это вижу.
ВЕРДЖЕРИО. Я не могу… Я устал и ни во что не верю…
КАТАРИНА. Многого же  вы стоите, если в служении вас может остановить что-то иное, кроме смерти… Если вы и вправду сильны, то не должны падать духом, вам надо снова начинать делать разбег… Вот вам сейчас очень плохо… а вы закройте глаза и послушайте себя… (Верджерио закрывает глаза. Пауза.) Чувствуешь?
ВЕРДЖЕРИО. Что?
КАТАРИНА. Что только с сегодняшнего дня ты начинаешь жить с Богом… 
	Пауза.
Пойдем, Пьетро… Ты совсем замерз…
ВЕРДЖЕРИО. Пьетро… Да, да… Пьетро… Я вспомнил, где я тебя видел… я вспомнил, где я видел эти глаза…
КАТАРИНА. Конечно, вспомнил… Мне ведь вовсе не надо называть себя для того, чтобы ты это вспомнил?  Открой свою душу, Пьетро, открой глаза, и ты не будешь больше пугаться моего взгляда, не будешь пугаться самого себя… Идем, Пьетро, идем… В доме горит огонь, и не должен пастырь Господень класть свою жизнь на алтарь разочарования, он должен жить с просветленным сердцем… как горько бы ему не было… 
	Уходят. Катарина поддерживает Верджерио.

Сцена 12

В доме. Филипп ходит по гостиной.
ФИЛИПП (сначала вполголоса, потом громче и громче).  Господи, услышь молитву мою, и глас мой да придет к Тебе… Не скрывай лица Твоего от меня, в день скорби моей приклони ко мне ухо твое, в день, когда я воззову к Тебе, услышь меня! Ибо исчезли, как дым, дни мои, и кости мои обожжены, как головня, сердце мое поражено и иссохло, как трава, так что я забываю есть хлеб мой. От стенания моего кости прильпнули к плоти моей, я уподобился пеликану в пустыне, я стал, как филин на развалинах, не сплю и сижу, как одинокая птица... Для чего я живу? Для рода последующего, когда поколение грядущее восхвалит Господа? Может ли пастор быть прав? Может ли быть так, что разрушение не менее важно, чем созидание? Может ли быть так, что я не прав, и этот странный гость послан Господом для моего же раскаяния? Ведь все погибнет, только Он пребудет вовеки, и лета Его не кончатся никогда… Я был искренен…А может ли человек обладать чем-то большим, чем преданность и совершенная искренность? Vice versa, я обманывал людей… И нет большего презрения к человеку, чем отнестись к нему как к лживому и безнравственному... Где же я? Где истина? И что есть истина? 
	Быстро поднимается наверх, в комнату Лютера. Затемнение. 

Сцена 13

Двор. Катарина поворачивает из-за угла дома, и  носом к носу сталкивается с Йонасом.
КАТАРИНА (вздрогнув). О, Господи…
ЙОНАС. Вовсе нет. Вы меня ищете?
КАТАРИНА. Да. (Пауза.) А вы? Вы тоже хотите замерзнуть, как господин кардинал?
ЙОНАС. Я так и знал, что господин Верджерио имеет склонность к суициду. Неудивительно - как я сказал, он слаб… Нет, я просто прогуливаюсь…  и  жду вас… Я ведь знал, что именно вы выйдете искать меня…
КАТАРИНА. Почему это? 
ЙОНАС. А кто еще? Эти старики? Или кардинал, который боится всего – снега, шума, ссор, и себя самого в первую очередь? Вы – самый сильный человек в этом доме.
КАТАРИНА. Вот вы и дождались меня. Что теперь? Будем стоять на морозе?
ЙОНАС. Немного постоим… в доме трудно найти возможность беспрепятственно поговорить с вами… а тут… мы будто случайно встретились…
КАТАРИНА. И?
ЙОНАС. И все.
КАТАРИНА. Зачем вы это сделали?
ЙОНАС. А вы не понимаете? 
КАТАРИНА. Нет.
ЙОНАС. Я не буду ходить вокруг да около, и скажу прямо и откровенно –я просто люблю вас! Я влюбился в вас с того самого момента, когда вошел в ваш дом! Разве вы не заметили этого, вы, со своей проницательностью и умом? 
КАТАРИНА. О…
ЙОНАС. Вот… (Пауза.) А больше не могу ничего сказать. В мыслях все так просто, а вот выразить их в словах... 
КАТАРИНА. Господин пастор, я еще раз напомню, если на самом деле у вас после обморока возникли проблемы с памятью… Я замужем.
ЙОНАС. Да, вы были замужем – за господином Лютером… Но не за этой бюргерской тушей! Зачем обманывать? Может, он внешне и похож на Лютера, и за время оно набрался всяких теологических штучек, но все равно это всего лишь пустая оболочка, без души Лютера, без света Лютера, без гения Лютера, который невозможно втиснуть в этот немецкий бочонок! В глазах Господа вы уже давно свободны, и я… я люблю вас, я хочу связать свою жизнь с вашей… Но дело не только в этом! Вспомните, когда мы говорили с вами в гостиной, у камина, и вы держали руку у меня на лбу, мне казалось, что мы поняли друг друга!
КАТАРИНА. Поняли что?
ЙОНАС. Что сама по себе плоть меня никогда не интересовала …
КАТАРИНА. Так чего же вы хотите?
ЙОНАС. Всегда  быть с тобой! Знать, что ты единственная, что ты чувствуешь свою женственность, заботу и нежность, опору и доверие... Знать, что моя любовь и забота нужна тебе... Как сложно это объяснить... Для меня важно обладать твоим доверием, уважением, дарить тебе свою заботу, я хочу быть с тобой единым целым, деля все трудности и радости... 
КАТАРИНА. Но ведь…
ЙОНАС. Перестань думать об этом! Ты всю жизнь прожила в темнице служения идее! И не говори, что жить с Йоргом – это то, для чего ты создана! Жить, рожать ему детей… Какой кошмар, какой непрекращающийся ужас! Но не печалься, мы подождем, подождем, сколько будет нужно, и будем  вместе! Я хочу спасти тебя, я хочу вызволить  тебя из тюрьмы, в которую тебя упрятали ради торжества идей всемирного благоденствия… О, Катарина, это о тебе я мечтал все эти годы, и не может быть, что я не  женился до сих пор по  какой-либо иной причине! Я ждал тебя, ждал всю свою жизнь!
КАТАРИНА. Даже если так, досточтимый пастор, вы не спросили меня всего-навсего об одной малости… 
ЙОНАС. О чем?
КАТАРИНА. Вы опять увлечены собой, своими чувствами, своим страстями… О, как  легко вы переходите то к обожанию, то к обвинению… 
ЙОНАС. Чего я не спросил?
КАТАРИНА. Люблю ли я вас…
ЙОНАС. О…
КАТАРИНА. Это правда, ты мне нравишься… Ты умен, искренен, эмоционален и целеустремлен. И может быть, случись по иному, мы могли бы быть вместе… Только один нюанс - если ты случайно коснулся нашей тайны и моей судьбы – это не значит, что я должна отказаться от всего и всех и броситься к тебе в объятия. Не надо уподобляться ярмарочным шулерам и передергивать, Йонас. А вот и другая сторона медали: ты самонадеян, ты подвержен играм страстей… И не видишь ничего, кроме своих желаний, идешь напролом, даже не думая, к чему это может привести…
ЙОНАС. Это ты о Йорге?
КАТАРИНА. Это я обо всем… Идемте в дом, пастор. Погрейтесь, скоро утро, и вы опять отправитесь в путь… Наш дом не подходит вам. (Идет в дом.)
ЙОНАС (один). Ну, это мы еще посмотрим… Мне кажется, ты мне нравишься еще больше… Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю, ты разумеешь помыслы мои издали…  еще нет слова на языке моем – ты уже знаешь его совершенно… дивно для меня ведение твое, взойду ли на небо – ты там, сойду ли в преисподнюю – и там ты… скажу ли – может быть, тьма скроет меня, и свет вокруг сделается ночью, но и тьма не затмит от тебя, и ночь светла, как день…
	
	Затемнение.

Сцена 14
	
Дом Лютера. Верджерио сидит около камина и пристально смотрит на огонь. Сверху спускается Филипп. Пауза.
ФИЛИПП. Господин кардинал… Мартин… Йорг хотел бы видеть вас… Говорить со мной он устал… Катарина все ищет этого молодого пастора. Вот так… (Останавливается около кардинала.)  Как-то пусто стало в доме…
ВЕРДЖЕРИО. Я поднимусь к нему…
ФИЛИПП. Поднимитесь… 
	Верджерио встает и начинает подниматься наверх.
Все уходят… А завтра здесь не останется совсем никого… Погаснет камин… станет холодно и пусто… И никогда уже в этом очаге не развести огонь… Никогда… Никогда…

Комната Лютера. Верджерио приоткрывает дверь.

ВЕРДЖЕРИО. Можно?
ЛЮТЕР. Входите, кардинал… Сможете еще раз потерпеть мою компанию?
ВЕРДЖЕРИО. Теперь, когда я знаю истинное положение вещей, мне легче разговаривать  с вами…  
ЛЮТЕР. Когда я умру, вам станет еще проще…
ВЕРДЖЕРИО. Вы так спокойны? 
ЛЮТЕР. Спокоен? Я в отчаянии… Хотя с другой стороны, любое достойное деяние возможно только тогда, когда человек приходит в отчаяние… когда он находится на пике своих эмоций и не может мириться с существующим порядком вещей…
ВЕРДЖЕРИО. Отчаяние… Я сам стал монахом от отчаяния… Наверное, поэтому меня так поразила история Лютера, его вступление в монашество, его озарение небесным огнем…
ЛЮТЕР. А, вы про то самое пресловутое огненное озарение, про грозу, после которой Лютер якобы решил уйти в монастырь? Это придумал Меланхтон… Он всегда был романтичен и так боится грозы… А я вот ее совсем не боюсь… Тем не менее, когда я был Лютером, я чувствовал некое просветление, навеянное этой легендой, ее Божественным светом… А сейчас… сейчас мои мрачные мысли похожи на летучих мышей и ворон, которые прилетают чтобы навеять страх…
ВЕРДЖЕРИО. Вы его знали?
ЛЮТЕР. Видел… несколько раз. 
ВЕРДЖЕРИО. И?
ЛЮТЕР. Глаза у него такие… глубоко посаженные… Филипп говорил, что это свидетельство того, что голова Мартина переполнена самыми разными необычными фантазиями… Мне это было непонятно… Мне многое было непонятно, даже потом, когда я читал его работы… Старался вникнуть, чтобы никто ничего не заметил. (Смеется.) Пришлось изрядно потрудиться… Говорил себе – терпи, это не так-то просто – ни с того ни с сего стать богословом, быть посвященным в тайны соприкосновения человека и Неба!
ВЕРДЖЕРИО. Я и сейчас так думаю… Как это было величественно и прекрасно - рождение новых магистров! Наш путь освещали факелы, нам оказывались почести… а что дальше? Догматы, утонченный разврат и служба Маммоне, как вы это называете…
ЛЮТЕР. Как это называл Лютер.
ВЕРДЖЕРИО. Что? Ах, да… Странно, почему христианство переживает такой упадок? Ведь мы живем в шестнадцатом веке! Период расцвета всех мыслимых наук, самых разнообразных видов искусства! Мы словно впервые стали дышать полной грудью после тысячелетнего мрака! Никогда еще человечество так не тянулось к знанию, как сейчас, никогда еще не было такого продвижения, как теперь! Я сомневаюсь, что в ближайшие пятьсот лет может быть что-то подобное.
ЛЮТЕР. Я тоже.
ВЕРДЖЕРИО. Может, только сейчас возникает свобода веры?
ЛЮТЕР. Может быть… 
ВЕРДЖЕРИО. Но многие, услышав о вашей свободе веры, немедленно обращают ее в повод для торжества плоти, полагая, что снова все позволено…. Они стремятся доказать, что они свободные люди и христиане тем, что презирают и не исполняют обряды, традиции и человеческие законы; как будто они являются христианами только потому, что не постятся в установленные дни, или потому, что не используют традиционные молитвы и, отвернув нос, презрительно насмехаются над человеческими предписаниями! Хотя при этом также неуважительно относятся ко всему остальному…
	Пауза.
А мы? Мы ведь являемся полной противоположностью, и для своего спасения всецело полагаемся на соблюдение обрядов… Мы превращаем предписания церкви и ее отцов в предмет гордости и ни в малейшей степени не заботимся о том, что составляет сущность нашей веры. Ясно, что и мы и вы заблуждаемся…
ЛЮТЕР.  Заблуждаемся… Хотя в вашем присутствии даже полезно есть мясо и нарушать посты...
ВЕРДЖЕРИО (улыбается). Так не останется ничего святого… А как же обряды?
ЛЮТЕР. А что обряды? Пусть будут. Только  им должно уделяться в жизни христианина такое же место, какое в жизни строителей и ремесленников занимают всякие там модели или чертежи. Их ведь не для постоянной конструкции делают, а просто потому, что без них построить ничего невозможно. А когда заканчивают строительство, все эти чертежи тотчас же откладываются в сторону. 
ВЕРДЖЕРИО. И их начинают презирать?
ЛЮТЕР. Да нет, не так… Скорее, их просто перестают замечать. Вот представьте сами: если какой-нибудь человек настолько глуп, что на протяжении всей своей жизни настойчиво разрабатывает дорогостоящие планы, модели и схемы и никогда не задумывается о самой конструкции, то разве все люди не испытывают жалости к нему, считая его душевнобольным, и не думают, что из всего этого можно было бы построить нечто значительно большее?
ВЕРДЖЕРИО. Может быть… Я тоже хотел построить нечто большее… А теперь все время думаю – а не играю ли и я роль, не предназначенную мне? Я кардинал, я доктор теологии, а свет, которого я ищу, все еще не снизошел до меня…
ЛЮТЕР. Может, мы еще увидим этот свет? Я, например,  увидел его в книгах Мартина… Он помог мне прочитать Писание по-новому… Помните? “В граде Божием нет места гневу и наказанию, а есть только прощение, братское служение и благодеяние”… (Внезапно хватается рукой за левую сторону груди и резко замолкает).
ВЕРДЖЕРИО. Что  с вами?
ЛЮТЕР (с трудом). Все нормально… Я просто устал… Спасибо, что поднялись ко мне… Кажется, мы в первый раз поговорили спокойно… Но я действительно устал… Вы можете идти, господин Верджерио… надеюсь, мы скоро продолжим наш диспут… Завтра… Вернее, уже сегодня…
Верджерио уходит. Лютер осторожно встает с кровати. Оглядывается. Потом с трудом подходит к окну. Сзади него, в дверях тихо появляется Йонас. Пауза. 

Сцена 15
	
ЛЮТЕР (не оглядываясь). А… Ты снова пришел ко мне, мальчик… Что, хочешь сказать мне что-то еще? Ты уже сказал все, что мог… Молодец… давно надо было пригласить тебя к нам в дом. Хорошенько дать по голове и положить в ту комнату… может,  тогда я прожил бы остаток своей жизни так, как хотел сам…
ЙОНАС. А теперь, Йорг? Как тебе теперь? Ты избавился от всего, что тебе мешало, что тебя так угнетало. Ты хотел стать самим собой, и ты стал собой… только легче ли тебе от этого? Или ты такой же, как все эти глупые люди, которые всегда хотят только того, что им недоступно, а когда они это получают, уверяют, что раскаиваются и вовсе этого не хотели? Ты снова недоволен? Ты снова хочешь стать доктором Мартинусом Лютером? Ха-ха.
ЛЮТЕР. Если бы Филипп не забыл о старых документах…
ЙОНАС. Забыл? Он ничего не забыл! Ты что, ему поверил? Да он знал, что если эти документы не уничтожить, а спрятать, то рано или поздно его имя станет достоянием истории, оно обязательно всплывет! Кто он против Лютера? Один из учеников? Он просто хотел увековечить себя в веках! Ну, неужели ты этого не понимаешь, ведь ты не дурак, Йорг! Он прекрасно понимал, что все лавры основания лютеранства, новой религии, достанутся ему, хоть и после смерти! А для него это - двойное благо: все увидят, какой он бескорыстный, он не проронил ни слова, страдал в тайне, и умер непризнанным гением! Да так впоследствии и святым можно стать! Разве не так?
ЛЮТЕР. Да, ты умеешь выставить и развить свои аргументы… у тебя тяжелый и сильный язык… ты не даешь времени на обдумывание, а вынуждаешь сразу давать ответы…
ЙОНАС. Да какой между нами может быть спор, если во всем, что ты говоришь – сплошное противоречие! Ты думаешь, что Филипп – ангел без крыльев, а он такой же человек из мяса и костей, как ты, и его желания и помыслы - самые человеческие! Ты же сам все время говорил об этом? Да, да, конечно не ты, но все лютеранство твоими устами! И все христианство есть противоречие в каждом слове, в любой строке! Вспомни – “Не пожелай чужого”! 
ЛЮТЕР. И что же?
ЙОНАС. Да никто не может избежать желания обрести что-то чужое, сколько бы он сам с этим ни боролся! Значит что, все мы грешники? Ведь пытаясь “не пожелать”, исполнить эту треклятую заповедь, ты вынужден прийти в отчаянье от самого себя, и искать помощи! Но ты ее не найдешь, ни в себе, ни в ком-то другом! Разве не об этом ты думаешь сам в эту минуту?
ЛЮТЕР. Может, ты и прав…
ЙОНАС. Конечно! Я даже могу сослаться на Писание, и вспомнить столь любимого тобой Павла. Он тоже говорил, что внутри себя находит удовольствие в законе Божием, а в членах своих - иной закон, иной, противоборствующий уму своему и делающий его пленником! Пленником Закона греховного! 
ЛЮТЕР. Нет! Это не так! Пусть мы греховны, но богатый и божественный жених Иисус вступает в брак с бедной, испорченной проституткой и избавляет ее от всех ее пороков, он украшает ее Своими добродетелями! Ее грехи не смогут теперь уничтожить ее, поскольку они возложены на Христа и поглощены Им, и она получит эту праведность во Христе, своем муже!
ЙОНАС. Вот это да! Я ничего не понял… Да ты совсем запутался… Бедный Йорг… Теперь тебе и не остается ничего другого, как признать, что все задуманное  вами – нелепость… То вы боретесь, но не желаете противоборствовать… Я, например, именно так понял смысл твоей предыдущей тирады. Да нельзя славить Господа, служить его делу, и вместе с тем не бороться против сатаны! Если не с кем бороться – то во имя чего бороться? Ты глуп, ты – никто, кем бы ты ни был – Йоргом Людером или Мартином Лютером, и толку от тебя никакого… Прости уж, но это так.
ЛЮТЕР.  Нет, это не так… Это мое  страдание, а раз это мое страдание – это и есть моя жизнь…
ЙОНАС (смеясь).  Йорг, ты сошел  с ума! Ты боишься меня, и опять закричишь “Не есмь!”, как тогда, на проповеди!
ЛЮТЕР. Я - Лютер!
ЙОНАС. Боже мой! Да, совсем плох. Опомнись! Ты - юнкер Йорг!
ЛЮТЕР. Я - Лютер! Нет ничего, что доказывало бы смерть Мартина! Ты - всего лишь адское наваждение! Он жив, покуда я жив!
ЙОНАС. Хорошо. Но даже если вам удастся скрыть истину, истинное положение дел это не меняет! Пусть ты останешься Лютером, но все равно после твоей смерти скажут, что Лютер умер в страшных мучениях раскаяния во лжи и ереси, многие бесы кружили над грешником в час смерти и вытворяли такое, что уж больше никто не пожелает именоваться лютеранином!
ЛЮТЕР. Даже если это и так, я благодарен Господу за то, что он дал мне жизнь! Даже если бы я знал, что мне суждено сгореть в огне, я все равно не проклял бы жизнь, потому что она дана мне Господом, и я рад, что своими силами смог возвысить голос в защиту Слова Божиего!
ЙОНАС (удивленно). Ты что, на самом деле возомнил себя Лютером? (Пауза.) Ну, тогда ты действительно делаешь именно то, что мне надо! И все, что вы затеяли, сделано по моему желанию и Божиему попущению! 
ЛЮТЕР. Нет! Нет! Ты никогда не сможешь овладеть мной, потому что я сильнее тебя! Сгинь, изыди!
Лютер швыряет в Йонаса чернильницу. Она пролетает сквозь Йонаса.
ЙОНАС (улыбаясь). Ну и дурак же ты, Йорг…
Медленно проходит сквозь стену и исчезает за ней. Лютер медленно идет по комнате, стараясь удержаться на ногах.
ЛЮТЕР. Меня зовут Мартин Лютер! И рядом со мной – мои ученики, мои друзья и моя жена! И все, что я сделал за эти годы, сделано мной по свидетельству писания и ясным доводам разума, и я не могу и не хочу ни от чего отрекаться, ибо неправомерно и неправедно делать что-либо против совести! На том стою и не могу иначе! Помоги мне Бог… (Медленно оседает на пол.)
В дверях появляется Катарина. Она бросается к Лютеру распростертому на полу, потом кричит в сторону двери.	
КАТАРИНА. Филипп! Мартину плохо! 
	Затемнение. 

Сцена 16

Комната Лютера. Лютер лежит на постели. Филипп стоит чуть в стороне и, как всегда, что-то записывает в свою книжечку. Катарина сидит в изножье. 
ЛЮТЕР (негромко). Tentatio tristitiae… 
КАТАРИНА. Что?
ЛЮТЕР. Я опять боюсь уйти туда… И самое грустное - я понимаю, что это неизбежно… Наверное, поэтому, оно и преследовало меня всю жизнь… 
КАТАРИНА. Что – “оно”?
ЛЮТЕР. Впечатление бесконечной печали… теперь я понимаю, почему… это печаль по той жизни, что я не прожил…
КАТАРИНА. Йорг, тебе нельзя много разговаривать…
ЛЮТЕР. Ко мне опять прилетал Ангел смерти… Нет, Катарина, а этот раз я уже не притворяюсь и не шучу… Так грустно,  что ты так мне и не доверилась… Ни единому моему слову… Я тебя понимаю, ведь все-таки мы прожили вместе жизнь… Сейчас над этим можно только посмеяться. Что ж, видимо, мне пора… Позови священника, Филипп, я хочу проститься с миром и получить последнее причастие.
ФИЛИПП. Ты еще выберешься, старина!
ЛЮТЕР. Уже нет… Хорошо, что мы в Эйслебене… Здесь я крещен, здесь мне суждено и опочить… О Боже, как больно… Что-то рвется там, в груди… Он здесь? Верджерио?
КАТАРИНА. Подожди немного, Мартин. Сейчас он поднимется…
ЛЮТЕР. Ты знаешь, Катарин, а тот, другой, он опять приходил ко мне. Он все еще силен… и снова смущает умы, хочет все поставить с ног на голову, чтобы снова горели костры и лилась кровь… Запиши это, Филипп. Он вселился в папу, и превратил церковь в государство, а теперь хочет государство превратить в церковь… Он собирается овладеть всеми живущими на земле, хотел вселиться и в меня… Но мое сердце не пустило его… 
ФИЛИПП. Помолчи, Мартин… Тебе нельзя много разговаривать…
ЛЮТЕР. Как болит сердце… Только сейчас, когда у меня так болит сердце, я понимаю, что изведал и выдержал Иисус… Это действительно ад, ад физический и духовный… И что в итоге? Вспомни только, единственное, что ему осталось – это взывать, без всякой надежды, покинутому всеми: “Боже, Боже мой! Почему ты меня оставил!” О! О! А мы, разве мы чем-то лучше Сына Божия?
	В дверях появляется Верджерио.
ФИЛИПП (наклонившись к Лютеру). Пришел Верджерио.
ЛЮТЕР. Хорошо… Оставьте нас вдвоем. 
Филипп и Катарина выходят. Пауза.
Ну что, кардинал… примете ли вы причастие у еретика, пусть даже он и не является им, а только всю жизнь жил под чужим именем?
ВЕРДЖЕРИО. Приму. Ответьте мне только всего на один вопрос.
ЛЮТЕР. Вопрос? Все время у вас вопросы, кардинал… Вам стоило бы стать протестантом, уж слишком много у вас вопросов… А у меня слишком мало времени, чтобы отвечать на них. Возьмите Библию, там все написано.
ВЕРДЖЕРИО. Хорошо… Я прошу ответить вас всего на один вопрос. Верите ли вы в то учение, которое проповедовали?
Пауза. Лютер закрывает глаза..
ЛЮТЕР. Я сейчас подумал, что ты уже причастил меня… Когда мы впервые встретились, ты подал мне чашу с вином, поступив, как истинно христианский пастырь, пойдя мне навстречу, не зная, кто я такой… (Замолкает.)
ВЕРДЖЕРИО (после небольшой паузы). Вы не ответите мне?
ЛЮТЕР (приоткрывая глаза). Да это и есть ответ. Ты видишь дым, Пьетро? Он поднимается вверх  и пытается застить солнце и одолеть небо… Но что из того? Достаточно слабого ветерка, и пышный дым рассеивается и исчезает, и никто не ведает, куда он подевался…  Так и все, посягающие на истину, сколько бы они не взяли в ум, в конце концов рассеются, как дым, осаждающий небо, рассеются даже и без ветра… Ведь так?
ВЕРДЖЕРИО. Тогда я могу сказать вам только  одно - покайтесь… 
ЛЮТЕР. Нет, Пьетро, Иисус никогда не говорил одно лишь “покайтесь”… Он всегда добавлял слово веры: “Приблизилось Царство Небесное”. Так и мы с тобой… Мы не должны останавливаться на одном из этих слов Божьих, но проповедовать их оба. (Пауза.) О Боже, как это больно… как это больно и страшно, уходить в иной мир… (Замолкает.)
Пауза. Верджерио открывает оконные ставни –  на улице уже утро, и в комнату врывается яркий свет. Потом подходит к двери.
ВЕРДЖЕРИО (в дверь). Господин Меланхтон!
	Входит Филипп. Пауза.
Мастер умер, Филипп. Позовите Катарину. (Садится.)
ФИЛИПП (в дверь). Катарина! (Достает записную книжку и что-то записывает. Потом читает вслух.) Сегодня, 17 февраля 1546 года от Рождества Христова, в своем родном городе, в возрасте 63 лет, 2 месяцев и 10 дней умер доктор священной теологии Мартин Лютер. (Откладывает записную книжку в сторону и закрывает глаза.)
Входит Катарина. Подходит к кровати Лютера и молча становится на колени. Пауза. Верджерио отходит в сторону.
ВЕРДЖЕРИО (вполголоса). Великий непонятый человек! Волей судеб твоя жизнь не стала твоей, и никто не захотел тебя понять… А те упрямые тупицы, которые приняли все за чистую монету, тащатся по проложенной другими дороге с твоими туфлями в руках, и кричат, однако полны равнодушия…
Открывается дверь. Входит Йонас. Пауза.
ЙОНАС. Здравствуйте, господа… Я – пастор Юстус Йонас из Мёра… За мной посылали… Звали к вам,  в Эйслебен, в дом доктора Мартинуса Лютера… И я пошел… только знаете, странное дело - я помню, как пришел в ваш город, прошел городские ворота… а потом вот ничего не помню… прихожу в себя в доме городского лекаря… побежал к вам….Только  вот странно… Когда я вышел, было тепло и летали бабочки… а теперь так холодно вокруг… и везде снег… 
Я не опоздал?
  
ЗАНАВЕС

Ташкент, 2000